– Ты только не волнуйся, но мама поживет у нас. Совсем немного, может, полгодика, пока ремонт в своей квартире не сделает. Или пока не решит, что с ней делать. В общем, она завтра приезжает.
Игорь произнес это, стоя к Оле спиной и делая вид, что очень увлеченно ищет что-то в холодильнике. Он всегда так делал, когда чувствовал за собой вину или знал, что сейчас грянет буря: прятал глаза, сутулился и говорил нарочито будничным тоном, будто сообщал прогноз погоды.
Оля замерла с полотенцем в руках. Мокрая тарелка, которую она только что вытерла, едва не выскользнула из пальцев. В их крохотной кухне, где двум людям разойтись было сложно, не задев друг друга локтями, эти слова прозвучали как приговор. Как объявление войны.
– Что значит – завтра? – тихо спросила она, чувствуя, как внутри начинает закипать холодная злость. – И что значит – поживет? Игорь, у нас однокомнатная квартира. Тридцать три квадратных метра вместе с балконом. Куда мы положим твою маму? На коврик в прихожей?
Игорь наконец захлопнул дверцу холодильника, так ничего и не достав, и повернулся. Вид у него был жалобный, но упрямый.
– Оль, ну зачем ты утрируешь? На кухне диванчик есть, он раскладывается. Мама женщина неприхотливая, ей много места не надо. Она свою «двушку» решила сдавать, деньги копит… ну, на старость. А жить одной ей скучно, давление скачет. Она же мама. Я не мог ей отказать.
– Ты не мог отказать ей, зато забыл спросить меня, – Оля аккуратно поставила тарелку в шкаф, чтобы не разбить ее об голову мужа. – Мы живем в этой квартире вдвоем. Я работаю дома три дня в неделю. Мне нужна тишина. Твоя мама – человек, мягко говоря, активный. Она заполнит собой всё пространство. Ты представляешь, что здесь начнется?
– Ты просто ее не любишь, – Игорь насупился, включая свою любимую пластинку «обиженного сына». – Она же помогать будет! Готовить, убирать. Тебе легче станет. Придешь с работы – а ужин горячий.
Оля горько усмехнулась. Она прекрасно знала Антонину Павловну. Это была женщина-танк, женщина-ураган, которая считала, что существует только два мнения: её и неправильное. «Помощь» в ее исполнении означала тотальный контроль, перекладывание вещей по ее усмотрению и бесконечные советы, как правильно жить, дышать и мыть полы.
– Игорь, давай честно. Квартира у нас в ипотеке, платим мы пополам. Юридически я имею такое же право голоса, как и ты. И я против. Категорически. Пусть живет у себя, а квартиру не сдает. Или пусть сдает, но снимает себе жилье рядом, если ей скучно.
– Оля, это уже решено, – голос мужа стал жестче. – Она уже квартирантов пустила, договор подписала, деньги за три месяца вперед взяла. Ей ехать некуда. Завтра она будет здесь с вещами. Смирись. Это моя мать, и я ее на улицу не выгоню.
Вот так. Перед фактом. Оля посмотрела на мужа – на человека, с которым прожила пять лет, с которым делила быт и мечты о расширении жилплощади. Сейчас он казался ей чужим. Он выбрал комфорт мамы в ущерб комфорту жены, даже не попытавшись найти компромисс.
Внутри Оли что-то щелкнуло. Скандалить, бить посуду, кричать – все это было бесполезно. Игорь уже все решил, он был уверен, что Оля, как обычно, поворчит-поворчит, а потом, движимая чувством долга и женской мягкостью, начнет вить гнездо для свекрови, жарить котлеты и терпеть. Он привык, что она удобная.
– Хорошо, – сказала Оля неожиданно спокойным голосом.
Игорь моргнул, явно не ожидая такой быстрой капитуляции.
– Правда? Ты согласна? Олька, спасибо! Я знал, что ты у меня золотая! – он попытался ее обнять, но Оля сделала шаг назад.
– Я не договорила. Я согласна, но у меня есть условие. Одно, но жесткое.
– Какое? – насторожился муж. – Что-то купить тебе? Шубу?
– Нет, Игорь. Не шубу. Условие такое: раз это твоя инициатива и твоя мама, то ты полностью берешь на себя ее обслуживание и развлечение. Я палец о палец не ударю. Я не буду готовить на троих, я не буду убирать за ней, я не буду ее слушать по вечерам. Я буду жить своей жизнью, будто я в коммуналке с соседями. А все бытовые вопросы – на тебе. И еще: раз она сдает свою квартиру и получает деньги, а живет здесь, увеличивая наши расходы на коммуналку и еду, то половину этих денег она отдает в наш бюджет.
– Ну ты чего… – Игорь растерялся. – Как это – не будешь готовить? А кто? Я же на работе до семи.
– А я тоже работаю. И я не нанималась в сиделки к здоровой женщине, которая просто решила подзаработать на сдаче жилья за счет моего комфорта. Это мое условие. Либо так, либо я собираю вещи и уезжаю к своим родителям, а вы живите тут вдвоем. Выбирай.
Игорь помялся, почесал затылок, но, видимо, решил, что это просто пустые угрозы. Ну как женщина может не готовить? Как она может не помыть пол, если грязно? Не выдержит же.
– Ладно, – махнул он рукой. – Договорились. Мама все равно сама готовить любит. Справимся.
На следующий день прибыла Антонина Павловна.
Ее приезд напоминал высадку десанта. Квартира мгновенно уменьшилась в размерах раза в два. Прихожую заставили клетчатые сумки, коробки с посудой (зачем?!), узлы с одеждой. Свекровь, грузная женщина с зычным голосом, сразу же начала распоряжаться.
– Так, Игорек, эти коробки на балкон, но аккуратно, там банки с вареньем! Олечка, здравствуй. Что-то ты бледная. Не кормит тебя мой оболтус? Ничего, мать приехала, откормит. А где у вас тапки? Почему пол такой скользкий?
Оля молча наблюдала за этим хаосом, прислонившись к косяку двери.
– Тапки в обувнице, Антонина Павловна. Располагайтесь. Кухня, как вы знаете, там. Диван Игорь вам расстелит.
– На кухне? – брови свекрови взлетели вверх. – Я буду спать на кухне? Там же холодильник гудит! Игорек, ты же говорил, мы что-нибудь придумаем.
– Мам, ну квартира-то однокомнатная, – пробормотал Игорь, таща очередной тюк. – Мы в комнате, ты на кухне. Там диван хороший, ортопедический.
– Ой, не знаю, не знаю… Старым костям покой нужен. Может, вы молодые, вам и на кухне нормально будет? А я бы в комнате, там телевизор большой.
Игорь бросил умоляющий взгляд на Олю. Оля невозмутимо смотрела в телефон.
– Нет, мама, это исключено, – твердо сказал Игорь, вспомнив про ультиматум жены. – Кухня – твое царство.
Первые три дня прошли в относительной тишине, которая, как известно, бывает перед бурей. Антонина Павловна осваивалась. Она переставила крупы в шкафах так, как ей удобно, развесила свои полотенца в ванной, подвинув Олины баночки с кремами. Оля молчала. Она приходила с работы, здоровалась, брала из холодильника свой йогурт и уходила в комнату, надевая наушники.
На четвертый день свекровь решила, что пора наводить порядки.
Оля вернулась домой чуть раньше обычного и застала картину маслом: Антонина Павловна стояла у плиты, жаря что-то невообразимо пахучее на сале, а вся кухня была в чаду.
– О, пришла! – радостно возвестила свекровь. – А я тут котлеток навертела, с чесночком, жирненьких. Садись, поешь. А то худая, смотреть страшно. И это… Олечка, ты бы полы помыла в коридоре. Я там с улицы натоптала, а наклоняться мне тяжело, спина не гнется.
Оля посмотрела на грязные разводы на ламинате. Потом на гору немытой посуды в раковине, которую свекровь испачкала в процессе готовки.
– Спасибо, Антонина Павловна, я не голодна, – вежливо ответила она. – А полы помоет Игорь, когда придет. И посуду тоже.
– Как это – Игорь? – изумилась свекровь, уперев руки в боки. – Мужик с работы придет, уставший, а ты его тряпкой встретишь? Не женское это дело! Ты жена или кто?
– Мы с Игорем договорились, – Оля налила себе стакан воды. – Быт, связанный с вашим проживанием, на нем. Я свои обязанности выполняю: стираю и убираю за собой и за мужем. А за гостями ухаживает тот, кто их пригласил.
– Гостями?! – лицо Антонины Павловны пошло красными пятнами. – Я мать! Я не гость! Игорек, ты слышишь, что твоя краля говорит?
В дверях как раз появился Игорь, уставший и голодный.
– Что случилось? – спросил он, с тоской глядя на дым коромыслом.
– Твоя жена отказывается пол мыть! И посуду! Заставляет тебя, кормильца, бабьей работой заниматься! – тут же нажаловалась мать.
Игорь перевел взгляд на Олю.
– Оль, ну правда… Тебе сложно, что ли? Протри быстренько, пять минут делов.
– Нет, Игорь, – спокойно ответила Оля. – Не сложно. Но у нас договор. Ты забыл? Я не буду обслуживать твою маму. Швабра в ванной. Средство там же. Ужин, кстати, я себе заказала, курьер сейчас принесет. А вы кушайте котлетки.
Она развернулась и ушла в комнату, плотно закрыв дверь. Через минуту оттуда донеслись звуки сериала.
За дверью на кухне бушевал скандал. Антонина Павловна кричала, что воспитала подкаблучника, что невестка – лентяйка и эгоистка. Игорь что-то бубнил в оправдание, гремел посудой, потом зашумела вода. Оля усмехнулась. Первый раунд за ней.
Неделя сменилась второй. Жизнь в «однушке» превратилась в испытание на прочность. Антонина Павловна, поняв, что Оля – крепкий орешек, сменила тактику. Она начала действовать через сына, капая ему на мозги ежеминутно.
– Игорек, ну скажи ей, пусть телевизор потише сделает, у меня голова болит.
– Игорек, почему у нас в холодильнике только трава какая-то? Купи нормальной колбасы.
– Игорек, мне в поликлинику надо, отвези меня с утра, там очередь занимать надо в семь.
– Игорек, дай денег, мне лекарства купить надо, дорогие нынче таблетки.
Игорь метался между двух огней. Он приходил с работы и вместо отдыха вставал к плите (мама готовила жирно и невкусно, у Игоря началась изжога, и он стал готовить сам простые блюда), потом мыл полы, потом слушал мамины жалобы на жизнь, потом пытался уделить время жене, которая была холодна и неприступна.
Оля держала слово. Она перестала готовить на всех. Себе варила овсянку или запекала куриную грудку в фольге ровно на одну порцию. Стирала только свои вещи и вещи Игоря. Постельное белье свекрови Игорь менял сам (после трех напоминаний).
Самым сложным было выдерживать психологическое давление. Свекровь постоянно комментировала каждое действие Оли.
– Ой, опять в телефоне сидит. Глаза испортишь, рожать как будешь?
– Куда ты такую юбку короткую напялила? Завлекать кого собралась?
– Деньги транжирите на доставки, лучше бы матери помогли.
Оля научилась отвечать одной фразой: «Антонина Павловна, все вопросы к Игорю».
Ситуация накалилась до предела через месяц, когда пришел день зарплаты.
Вечером Игорь сел за кухонный стол, обхватив голову руками. Перед ним лежал список расходов.
– Оль, нам не хватает денег до конца месяца, – глухо сказал он.
– Почему? – удивилась Оля, отрываясь от книги. – Мы оба получили зарплату. Коммуналку я оплатила свою долю. Продукты я себе покупаю.
– Ну… мама. Лекарства дорогие. Плюс продукты на нее. Она любит рыбку красную, сыр хороший. Плюс такси до больницы и обратно, она на автобусе не может. В общем, у меня деньги кончились.
– А деньги от сдачи ее квартиры? – уточнила Оля. – Там же приличная сумма. Тридцать тысяч, кажется? Где они?
Игорь замялся.
– Она сказала, что откладывает их. На зубы. Ей протезирование нужно. Сказала, не трогать, это ее «подушка безопасности».
– То есть, – Оля отложила книгу и посмотрела мужу прямо в глаза, – мы содержим твою маму полностью: кормим, поим, возим, платим за свет и воду, которые она жжет нещадно, сидя дома целыми днями. А она свои деньги откладывает? И при этом ты, мой муж, спишь на краю кровати, потому что она храпит на кухне так, что стены трясутся, и мы не можем нормально выспаться? И ты еще просишь у меня денег?
– Оль, ну не начинай. Она старый человек.
– Нет, Игорь. Договор был такой: половина денег от аренды идет в бюджет. Если она не дает денег – значит, ты обеспечиваешь ее сам. У меня лишних нет. Я коплю на отпуск. И, кстати, я планирую поехать туда одна, потому что в таком дурдоме мне нужен отдых.
– Ты жестокая, – прошептал Игорь.
– Я справедливая. Ты хотел быть хорошим сыном за мой счет. Не вышло. Разбирайся сам.
В эту ночь Оля проснулась от того, что на кухне кто-то плакал. Не громко, навзрыд, а тихо, с подвываниями. Она встала, накинула халат и вышла.
За столом сидел Игорь. Перед ним стояла начатая бутылка коньяка. Антонины Павловны не было видно – она спала на своем диване, громко всхрапывая и присвистывая во сне.
– Ты чего? – спросила Оля шепотом, присаживаясь рядом.
Игорь поднял на нее красные глаза.
– Я больше не могу, Оль. Я устал. Я прихожу домой как на каторгу. Она меня пилит и пилит. То не так, это не эдак. Ей скучно, ей поговорить надо, а я хочу просто помолчать. Она лезет в мой телефон. Она критикует тебя, а мне обидно, но я молчу, чтобы не ругаться. А сегодня она заявила, что ты меня приворожила, потому что я стал ей перечить.
Оля молча погладила его по руке. Ей было жалко мужа. Он был неплохим человеком, просто мягкотелым. И сейчас он пожинал плоды своей безотказности.
– И что ты собираешься делать? – спросила она.
– Не знаю. Выгнать ее? Она мать.
– Игорь, она не на улице жила. У нее есть квартира. Прекрасная, двухкомнатная квартира. Квартирантов можно выселить. Договор расторгнуть. Да, придется вернуть деньги, может, неустойку заплатить. Но это решаемо.
– Она не захочет. Ей нравится здесь. Ей нравится, что мы вокруг нее скачем. Ну, то есть я скачу.
– Тогда у меня для тебя плохие новости. Мое терпение тоже не безгранично. Я даю тебе неделю. Либо ты решаешь вопрос с ее переездом обратно, либо я подаю на развод и размен квартиры. Я не шучу, Игорь. Я хочу жить в своем доме, а не в общежитии имени Антонины Павловны.
Игорь посмотрел на спящую мать, потом на жену. В его взгляде появилась какая-то новая решимость. Видимо, перспектива потерять Олю и остаться один на один с мамой в «однушке» отрезвила его окончательно.
– Хорошо. Я понял.
Развязка наступила через два дня, в субботу.
Утром Антонина Павловна, как обычно, начала свой день с ревизии.
– Оля! – крикнула она из ванной. – Почему ты купила этот дешевый порошок? У меня от него аллергия будет! И вообще, полотенце мое почему влажное? Ты им вытиралась?
Оля, пившая кофе на кухне (пока свекровь была в ванной), даже не обернулась. Зато на кухню вошел Игорь. Он был уже одет, хотя была суббота, и обычно он спал до обеда.
– Мама, выйди, пожалуйста, нам надо поговорить, – сказал он твердо.
Антонина Павловна выплыла в коридор, вытирая лицо своим «влажным» полотенцем.
– Что случилось? Сюрприз мне готовите?
– Можно и так сказать. Мама, собирай вещи.
– Куда? – не поняла она. – На дачу? Рано еще, холодно.
– Домой, мама. В твою квартиру.
Повисла звенящая тишина. Слышно было, как капает вода из крана, который Игорь так и не починил.
– Ты что, сынок? – голос свекрови дрогнул. – Выгоняешь мать? Как собаку? Там же люди живут!
– Я уже позвонил квартирантам. Извинился, объяснил ситуацию. Они съезжают завтра. Я верну им деньги, которые ты взяла, из своих сбережений. И заплачу неустойку. Но жить ты будешь у себя.
– Да как ты смеешь?! – взвизгнула Антонина Павловна, мгновенно переходя в атаку. – Это она тебя подговорила? Эта змея? Я так и знала! Она хочет нас рассорить! Я больной человек, мне уход нужен!
– Мама! – Игорь рявкнул так, что Оля вздрогнула. Впервые за все время она слышала, чтобы он повысил голос на мать. – Хватит! Ты здорова как бык! Ты перетащила сюда два баула с вещами сама, пока я парковался! Ты ешь за троих и командуешь полком! Мне нужен уход, мама! Мне! Я скоро с инфарктом слягу от такой жизни! Я хочу жить со своей женой. Вдвоем. Без твоих советов, без твоих капризов.
– Ах так… – Антонина Павловна схватилась за сердце. Театрально, картинно. – Ой, плохо мне… Валидол… Скорую…
– Валидол на полке, – спокойно сказал Игорь, не двигаясь с места. – А скорую вызывать не будем, я тебе давление сейчас померю. Если высокое – вызовем.
Он достал тонометр. Свекровь, поняв, что спектакль провалился (Игорь знал, что при реальном приступе она бледнеет, а сейчас она была пунцовой от гнева), отшвырнула манжету.
– Неблагодарный! Я тебе жизнь отдала! А ты меня на бабу променял!
– Я не променял. Я просто вырос, мам. Собирайся. Я заказал грузовое такси на два часа.
Сборы были эпичными. Антонина Павловна швыряла вещи, проклинала тот день, когда родила Игоря, называла Олю ведьмой и обещала переписать завещание на приют для кошек. Оля благоразумно ушла гулять в парк, чтобы не мозолить глаза и не подливать масла в огонь.
Когда она вернулась вечером, в квартире было тихо. Неправдоподобно, оглушительно тихо. Пахло не жареным салом и корвалолом, а открытым окном и свежестью.
Игорь сидел на кухне, глядя на пустую чашку. Он выглядел так, будто разгрузил вагон угля.
– Уехала? – спросила Оля, снимая пальто.
– Увез. Затащил вещи. Выслушал лекцию о том, какой я подонок, – Игорь криво усмехнулся. – Ключи от ее квартиры забрал, сказал, что сам буду искать новых жильцов, если она захочет сдавать. Но только через агентство и с условием, что деньги будут идти ей на карту, а не в наш бюджет, но и жить она будет там.
– Ты молодец, – Оля подошла и обняла его за плечи.
Игорь уткнулся лицом ей в живот.
– Прости меня, Оль. Я дурак был. Думал, все само образуется.
– Не образуется, Игорь. Отношения – это работа. А границы нужно отстаивать, даже если нарушитель – родная мама. Особенно если это мама.
– Знаю. Теперь знаю. Она сказала, что ноги ее здесь больше не будет.
– Ну, это мы переживем, – улыбнулась Оля. – Зато у нас есть квартира. Наша. И тишина.
– И долг перед моей заначкой, – вздохнул Игорь. – Пришлось отдать все, что на машину копил, чтобы квартирантам неустойку выплатить.
– Ничего. Заработаем. Главное, что мы сохранили семью. И мою нервную систему.
Оля включила чайник. Привычный шум закипающей воды показался ей самой прекрасной музыкой на свете. Она достала два торта-пирожных, которые купила по дороге домой.
– Будешь? – спросила она мужа.
– Буду. А ты готовить сегодня не будешь? – с надеждой в голосе спросил Игорь.
– Сегодня – нет. Сегодня у нас праздник освобождения. Закажем пиццу?
– С двойным сыром, – согласился Игорь, впервые за месяц искренне улыбнувшись.
Они сидели на своей маленькой кухне, ели вредную пиццу прямо из коробки и болтали о всякой ерунде. И Оля понимала, что ее жесткое условие было единственно верным решением. Иногда, чтобы спасти любовь, нужно проявить жестокость. Иначе любовь просто задохнется в тесноте чужих амбиций и непрошеных советов. А Антонина Павловна… она еще позвонит. Через неделю, когда ей станет скучно. Но трубку теперь будут брать реже. И дверь открывать – только по предварительному звонку.
Мужчина бросил жену и ребенка ради богатой жизни. Он надеялся на лучшее, но ошибся