— Мама, я хочу домой.
Анна сжала холодные пальцы дочери и не ответила. Дома не было. Хозяин выставил их три часа назад — за долги, поздно вечером, без разговоров. Ледяной дождь хлестал по остановке, дети дремали под старым пальто, а телефон показывал три процента заряда.
Она хотела написать Оксане — единственной, кто мог пустить переночевать. Пальцы не слушались. Вместо восьмёрки нажала тройку. Сообщение ушло не туда — на номер, который семь лет назад стёрла, но руки помнили сами.
«Нам некуда идти, дети замёрзли, пусти хоть в коридор до утра».
Анна увидела, кому отправила, и её затошнило от ужаса. Попыталась удалить — связь зависла. Геолокация уже ушла.
Она закрыла глаза. Господи, только не это.
Максим сидел в офисе над отчётами и не видел цифр. Так было каждый вечер, когда оставался один. Семь лет — как провал в жизни. Как будто кто-то вырезал кусок, и теперь всё остальное не складывается.
Телефон вздрогнул. Он глянул на экран — и замер.
Текст. Геолокация.
Он вскочил, схватил ключи, выскочил из кабинета. Охранник окликнул — не услышал. Внедорожник вылетел со стоянки через сорок секунд.
Остановка в двадцати минутах. Он проехал на красный.
Анна увидела фары и вжалась в скамейку. Из машины вышел Максим — высокий, в дорогой куртке, с серьезным лицом.
Она попыталась встать, но дети были тяжёлыми, ноги не держали.
— Не надо, — выдохнула она. — Я случайно написала.
Он молча подошёл, наклонился, подхватил мальчика на руки. Ребёнок не проснулся — совсем обессилел. Максим посмотрел на сына, и что-то дрогнуло в его лице.
— Дочку бери. Пошли.
— Я не пойду с тобой.
— Тогда сиди здесь до утра. Но детей я заберу.
Голос был как удар. Анна прижала дочку и пошла за ним, потому что выбора не было.
В машине он включил печку на максимум. Дети посапывали, дочка всхлипывала во сне. Анна сидела, уткнувшись лбом в окно, и думала, как сбежать утром.
Максим вёз молча, но руки на руле дрожали. Он не спрашивал ничего. Просто вёз — в тёплый дом, с мягким светом в окнах.
Занёс детей, положил на диван, укрыл пледом. Анна замерла у двери.
— Раздевайся, — бросил он. — Душ наверху. Потом поешь.
— Мне не нужна твоя жалость.
Максим обернулся. Посмотрел ей в глаза — долго, жёстко.
— Жалости у меня нет. Есть горячая вода и суп. Или стой здесь мокрая. Мне всё равно.
Он ушёл на кухню. Анна сжала кулаки, но пошла наверх.
Она спустилась в чужом халате, с мокрыми волосами. Дети спали. Максим сидел за столом, перед ним — две тарелки.
— Ешь.
Анна села и молча взяла ложку. Ела, не поднимая глаз. Он смотрел на неё и не трогал свою порцию.
— Сколько им?
— Семь.
Пауза. Долгая, тяжёлая.
— И ты молчала семь лет.
Анна подняла голову.
— Мне сказали, ты уехал. Женился на дочке мэра. Что тебе не нужны чужие дети.
— Кто сказал?
— Твой дядя. Виктор Ильич. Пришёл ко мне, показал документы, фотографии. Сказал, если буду мешать, отберёт детей через опеку. У меня не было прописки, работы.
Максим медленно выдохнул.
— Мне сказали, ты ушла к другому. Отец показал справку — якобы ты избавилась от ребёнка. Я поверил ему.
Анна закрыла лицо руками. Плечи затряслись, но она не издала ни звука.
Утром Максим вызвал врача — мальчик кашлял так, что задыхался. Доктор осмотрел обоих, выписал лекарства, велел держать в тепле. Максим поехал в аптеку сам, вернулся с двумя пакетами.
Анна стояла у окна и смотрела, как он разбирает коробки. Сильные руки, уверенные движения. Семь лет назад он был другим — мягче, податливее. Этот человек будто вырос и стал более жестким.
— Зачем ты это делаешь? — спросила она тихо.
Максим не обернулся.
— Потому что это мои дети. И я уже потерял семь лет.
Вечером дверь распахнулась без звонка. На пороге стоял Виктор Ильич — тяжёлый, с недовольным лицом. Он вошёл, не снимая ботинок, и замер, увидев Анну.
— Вот оно что, — протянул он. — Максим, ты в своём уме? Притащил сюда эту… женщину? С какими-то детьми?
Максим встал между ним и Анной.
— Выйди. Сейчас же.
— Не смеши меня. Я пришёл спасти тебя от глупости. Она пришла за деньгами, не видишь? Семь лет молчала — а теперь вдруг объявилась. Удобно, правда?
Анна шагнула вперёд. Голос дрожал, но она смотрела дяде в глаза.
— Это вы пришли ко мне тогда. Это вы сказали, что я испорчу ему жизнь. Что заберёте детей, если я не исчезну. Я побоялась вас. Я была дурой.
Виктор Ильич усмехнулся.
— Доказательства есть? Нет? Тогда заткнись. Максим, я делал это для твоего блага. Ты был молодой, перспективный. Эта девка…
Максим достал телефон, нажал воспроизвести. Голос дяди зазвучал из динамика:
«Я спас тебя от глупости. Она никто. Без образования, без связей. Тянула бы на дно».
Виктор Ильич побледнел.
— Ты записывал меня?
— Вчера, когда ты приходил. Я знал, что ты не остановишься. — Максим убрал телефон. — Завтра я подаю на признание отцовства. И передаю все материалы по твоим махинациям с землёй куда следует. Документы уже у юриста.
— Ты не посмеешь. Я твой дядя, я растил тебя после…
— После того, как мой отец ушёл из жизни. Да, растил. И учил лгать, манипулировать, уничтожать чужие жизни ради выгоды. Спасибо за науку. Теперь убирайся из моего дома.
Виктор Ильич отступил к двери. Лицо перекосилось.
— Пожалеешь. Я сделаю так, что ты…
— Ты ничего не сделаешь. Потому что если завтра утром ты не подпишешь отказ от доли в фирме, эта запись и все документы уйдут дальше. У меня есть свидетели. Есть переписка. Есть твои подписи на фиктивных договорах. Выбирай.
Дядя постоял, тяжело дыша. Потом развернулся и вышел, хлопнув дверью.
Через день Анна вышла за лекарством для сына. У аптеки её окликнули. Виктор Ильич.
— Послушай меня, — начал он тише. — Я понимаю, тебе трудно. Вот, возьми. — Протянул конверт. — Этого хватит надолго. Снимешь жильё, устроишь детей в школу. Только уезжай. Зачем тебе эта борьба?
Анна посмотрела на конверт. Потом на него.
— Вы думаете, я пришла за деньгами?
— Все приходят за деньгами. Не обижайся, просто жизнь такая.
Она взяла конверт. Виктор Ильич удовлетворённо кивнул. Анна развернула его, вытряхнула купюры прямо на мокрый снег.
— Семь лет назад я боялась вас. Я прятала детей и молчала. Но я больше не та девчонка. Уходите, пока я не сообщила в полицию.
Виктор Ильич нагнулся за деньгами. Руки тряслись от злости.
— Ты дура. Он бросит тебя через месяц. И останешься опять ни с чем.
— Возможно. Но это будет мой выбор. А не ваш.
Она развернулась и ушла, не оглядываясь.
Вечером Максим позвонил кому-то, говорил долго, жёстко. Потом вышел к Анне.
— Завтра встреча. С партнёрами по бизнесу, с юристом. Я покажу им всё. Виктор Ильич уходит. Без выходного пособия, без доли, без ничего. Я закончу это.
Анна кивнула. Максим сел напротив, посмотрел ей в глаза.
— Ты можешь уйти. Если захочешь. Я помогу с жильём, с документами на детей. Не буду удерживать. Но если останешься — знай: я не прощу дяде. И себе не прощу, что поверил ему тогда.
Анна молчала. Потом тихо:
— Я не знаю, что между нами теперь. Не знаю, можно ли вернуть то, что было.
— Не надо возвращать. Мы другие люди. Но мы можем начать заново.
Через три дня Виктор Ильич подписал все бумаги. Молча, с перекошенным лицом, в присутствии юриста и двух свидетелей. Максим зачитал вслух все пункты — отказ от доли, запрет на контакты, признание махинаций.
Партнёры сидели с удивленными лицами. Один из них, пожилой, покачал головой:
— Виктор Ильич, мы работали вместе двадцать лет. Но после этого — ты нам никто.
Дядя встал, сгорбившись, постарел на десять лет за минуту. Он посмотрел на Максима — долго, с чем-то похожим на ненависть.
— Ты пожалеешь об этом.
— Уже жалею. О том, что не сделал этого семь лет назад.
Виктор Ильич вышел, так и не подняв головы. Дверь закрылась. Максим остался стоять у окна, глядя на пустую улицу.
Один из партнёров подошёл, положил руку на плечо.
— Правильно сделал. Надо было раньше.
— Знаю.
Анна сидела дома с детьми, когда Максим вернулся. Мальчик строил башню из кубиков, дочка рисовала что-то на листе бумаги. Обычный вечер, такой, каких у них не было никогда.
Максим прошёл на кухню, плюхнулся на стул. Анна налила воды в стакан, поставила перед ним.
— Всё?
— Всё. Он ушёл. Больше не появится.
Она села напротив. Смотрела, как он пьёт, как сжимает стакан, как дышит — тяжело, будто пробежал несколько километров.
— Ты не рад, — сказала она.
— Нет. Это же мой дядя. Он был рядом, когда отец ушёл из жизни. Он учил меня бизнесу. И он же разрушил всё, что у меня было.
Анна протянула руку, коснулась его пальцев. Он вздрогнул, но не отстранился.
— Ты сделал правильно.
— Я не знаю, что правильно. Знаю только, что больше не хочу жить так, как жил эти семь лет.
Дочка вбежала на кухню, сунула Максиму рисунок.
— Смотри! Это мы. Ты, я, братик и мама. И наш дом.
Максим взял листок. На нём — четыре корявые фигурки, большой квадрат с крышей, жёлтое солнце в углу. Детский рисунок. Простой. Но он смотрел на него, и что-то сжималось в груди.
— Красиво, — сказал он хрипло.
— Правда? А можно я повешу его на холодильник?
— Можно.
Дочка схватила магнит, прилепила рисунок, убежала обратно. Анна и Максим остались сидеть молча, глядя на листок.
Прошло две недели. Анна нашла работу — удалённую, но стабильную. Максим оформил документы на детей, подал на признание отцовства. Мальчик перестал кашлять. Дочка пошла на пробное занятие в художественную студию.
Жизнь налаживалась — медленно, странно, как будто заново учились ходить.
Однажды вечером Анна стояла у плиты и резала овощи для борща. Максим чинил сломанную игрушку за столом — мальчик наступил на машинку утром, колесо отвалилось.
— Мам, а Максим теперь наш папа? — спросил сын, заглядывая на кухню.
Анна замерла с ножом в руке. Максим тоже застыл, не поднимая головы.
— Иди играй, — сказала Анна тихо.
Мальчик убежал. Тишина повисла тяжёлая, неловкая.
— Извини, — выдохнула Анна. — Я не знаю, что им говорить.
Максим отложил отвёртку, встал, подошёл. Остановился рядом, но не прикоснулся.
— А ты что им хочешь сказать?
— Не знаю. Я не знаю, что между нами. Не знаю, простил ли ты меня за то, что я молчала.
Он посмотрел на неё — долго, пристально.
— Я не злюсь на тебя. Я злюсь на себя. На то, что поверил дяде. На то, что не искал тебя. На то, что потерял семь лет.
Анна обернулась к нему. В глазах стояли слёзы, но она не плакала.
— Может, не надо возвращать эти годы. Может, просто начать жить сегодняшним днём.
Максим кивнул. Поднял руку, коснулся её щеки — неловко, осторожно, будто боялся, что она исчезнет.
— Я попробую.
— Я тоже.
За окном темнело. Дети гонялись друг за другом по коридору, смеялись, шумели. Борщ на плите кипел, пахло укропом и чем-то домашним. Обычный вечер. Первый из тех, что больше не надо было бояться.
Анна вернулась к плите. Максим — к машинке. Но между ними больше не было стены.
Дочка прибежала с новым рисунком. Мальчик попросил помочь достать конструктор с верхней полки. Максим отложил отвёртку, пошёл с ним. Анна слышала их голоса.
Она улыбнулась.
И поняла: они будут нормальными. С прошлым, которое не вычеркнуть, и будущим, которое можно построить заново.
Максим вернулся, сел за стол, посмотрел на неё.
Слов не надо было.
— Это что ещё за мужик в трусах ходит по моей квартире? — спросила Марина у мужа