Тишина в кухне была густой и липкой, как кисель. Ее нарушал только стук ложки о тарелку да равномерное, чуть шумное дыхание Игоря. Он ел. Он всегда ел с таким видом, будто выполнял важную производственную задачу — тщательно, сосредоточенно, не отвлекаясь. Между нами на столе лежала не просто скатерть в мелкий синий цветочек, а целая пропасть, выросшая за последние месяцы. Я сидела напротив, ковыряла вилкой в своем салате и наблюдала. Наблюдала, как его челюсть двигается в такт его мыслям, ушедшим бог знает куда. Вероятнее всего, на работу. Или к ней.
Щи сегодня удались. Наваристые, с квашеной капустой, которая таяла во рту, с грибами, с дымком. Те самые, от которых раньше он закатывал глаза от блаженства и просил добавки. Сейчас он ел их, не отрываясь от экрана телефона. Свет от него выхватывал из полумрака кухни его сконцентрированное лицо, подчеркивал новую, неприятно жесткую складку у рта.
— Картошка пересолена, — внезапно произнес он, не глядя на меня. Голос был ровным, констатирующим факт. Не упрек, не просьба — просто информация к сведению.
Я ничего не ответила. Пересолена. В прошлый раз лапша была переварена. Месяц назад котлеты суховаты. Критика стала его новым привычным десертом. Я давно перестала оправдываться или спорить. Это только разжигало его, давало повод для долгого, утомительного разбора моих кулинарных и, как следовало из его монологов, жизненных неудач.
Он доел, отодвинул тарелку с легким, но хорошо слышным скрежетом по столу. Поставил локти на стол, все так же уставившись в телефон. Большие, сильные руки, привыкшие теперь жать на клавиатуре и клацать компьютерной мышью, а не держать молоток, как в молодости. Пальцем он листал что-то быстро-быстро, и губы его чуть шевелились. Читал. Игнорировал.
Вот он откинулся на спинку стула, взгляд скользнул по потолку, потом опустился на меня. Не в глаза, а куда-то в область лба. Взгляд был отстраненный, деловой.
— С завтрашнего дня, — сказал он четко, — будем жить по-новому. Каждый за себя. Я устал от этой… общей кухни. Буду покупать и готовить себе отдельно. Ты — себе. Так будет честнее.
Слова повисли в воздухе, тяжелые и нелепые, как булыжники. «Честнее». Звучало так, будто я все эти годы обкрадывала его, кормя щами и пельменями.
Я медленно опустила вилку. Звук был тихий, но в этой новой, оглушительной тишине он прозвучал как щелчок. Во мне не было ни злости, ни боли в тот миг. Было странное, леденящее спокойствие. Как будто я долго ждала этого шага, этого открытого объявления войны из-за супа и котлет. Он думал, что бросает мне вызов. Что я закричу, заплачу, стану умолять. Он ждал драмы, чтобы почувствовать себя еще более значительным, тем, кто может довести женщину до истерики одним своим решением.
Я посмотрела на него. Прямо в глаза. Увидела там не силу, а плохо скрытое ожидание моей слабости. Увидела того мальчишку, который двадцать лет назад дрожащими руками дарил мне первые, облетающие ромашки, но теперь это был другой человек. Человек, который научился измерять жизнь цифрами в отчете и считал, что имеет право пересчитать нашу общую жизнь и выставить мне счет.
Он выдержал мой взгляд секунду, потом отвел глаза, сделал вид, что проверяет уведомление на телефоне. Этот мелкий жест трусости был последней точкой.
Тихо, почти про себя, но так, чтобы он точно услышал, я выдохнула:
—Ну-ну. Посмотрим, на сколько тебя хватит.
Я встала, взяла свою тарелку, потом его. Он даже не пошевелился, чтобы помочь. Отнесла к раковине. Включила воду. Горячая вода ударила по фарфору, пар на мгновение скрыл все. Я стояла спиной к нему и мыла посуду. Слышала, как заскрипел стул, как он тяжело поднялся и, не сказав больше ни слова, вышел из кухни. Его шаги затихли в гостиной, потом донесся щелчок зажигалки.
Я выключила воду. В тишине кухни, пахнущей теперь не щами, а одиночеством, мои слова прозвучали с новой силой. Это не была угроза. Это было обещание. Себе. Обещание выстоять. Обещание дождаться того момента, когда его собственное, новое, «честное» правило обернется против него самого. Война была объявлена. Но воевать я собиралась молча.
На следующее утро я проснулась от непривычной тишины. Не было запаха кофе, который Игорь всегда варил себе первым делом, не слышно было привычного шума тостера. Только мерный гул холодильника из кухни.
Я накинула халат и вышла. На столе лежала пачка денег — пять тысяч рублей — и листок из блокнота. Корявый, знакомый до боли почерк выводил: «На первые дни. Потом сама».
Я оставила и деньги, и записку лежать там, где они лежали. Не тронула. Сварила себе кофе в старой, потрескавшейся турке, что когда-то была нашей общей. Налила в ту самую кружку с надколотой ручкой, которую он давно предлагал выбросить. Села у окна. За окном моросил ноябрьский дождь, превращая наш двор в серое, слякотное месиво. Было тихо и пусто.
В семь тридцать он вышел из спальни, уже одетый в дорогой костюм, пахнущий резким, чужим одеколоном. Он бросил беглый взгляд на стол, на нетронутые деньги, и его лицо на мгновение исказила какая-то сложная гримаса — что-то между обидой и презрением. Молча открыл холодильник, достал купленный вчера вечером пакет с творожками, йогуртом и баночкой какого-то дорогого салата. Поставил всё на стол, снял крышку с салата. Запах копченого лосося и сливочного соуса резко, вызывающе врезался в простой запах моего кофе.
— Мам?
В дверях кухни стояла Катя.Наша дочь. В своем огромном розовом халате, с растрепанными после сна волосами, она выглядела очень молодой и потерянной. Ее глаза, большие и светлые, как у меня в юности, метались от меня к отцу, к двум разным завтракам на одном столе.
— Что происходит? — спросила она тихо, сдавленно.
Игорь отложил ложку,вытер губы бумажной салфеткой. Сел прямо, приняв свой «деловой» вид.
—Ничего особенного, Катюш. Мы с мамой решили немного упорядочить быт. Теперь у каждого свой бюджет на еду. Взрослое, ответственное решение.
Он говорил так,будто презентовал новый проект на совещании.
Катя смотрела на него, не понимая.
—То есть… мы не будем больше есть вместе? Это как?
—А ты как хочешь, — быстро, почти срываясь, сказал я, и оба они посмотрели на меня. Я говорила спокойно, глядя в свою кружку. — Можешь питаться со мной. Можешь — с отцом. Можешь сама решать. Ты уже большая.
—Это ненормально! — вырвалось у Кати. Голос дрогнул. — Что за бред? Пап?
Игорь вздохнул,как усталый начальник, которому приходится объяснять очевидное нерадивому стажеру.
—Катя, в жизни иногда приходится устанавливать четкие границы. Это помогает избегать конфликтов. Не драматизируй. Вот, — он потянулся к своему портфелю, достал из него новенькую, в глянцевой упаковке, помаду известной марки. — Держи. Тебе же хотелось именно этот оттенок?
Он протянул ей помаду через стол,мимо тарелки с моим недоеденным бутербродом. Жест был кричаще неестественным. Покупка лояльности. Прямо здесь, за завтраком.
Катя не взяла помаду. Она смотрела на отца с таким недоумением и болью, что у меня сжалось сердце.
—Мне не нужна твоя помада, — прошептала она. — Мне нужна… нормальная семья.
Она резко развернулась и выбежала из кухни.Через секунду донесся громкий хлопок двери ее комнаты.
Игорь опустил руку с помадой. Положил ее на стол с таким видом, будто это была неосуществленная инвестиция.
—Воспитывать надо было строже, — бросил он в пространство, вставая. — Слишком эмоциональная. Как и некоторые другие.
Он имел в виду меня.Это было ясно. Он взял свой портфель, доел последнюю ложку салата и, не сказав «пока», вышел. Через минуту за окном заурчал двигатель его автомобиля.
Я осталась сидеть за столом, где теперь четко проходила невидимая граница. С одной стороны — его пустая тарелка от дорогого салата, баночка из-под йогурта. С другой — моя скромная кружка. Я выпила остатки уже остывшего кофе. Во рту было горько.
Потом я встала, убрала свою посуду, вымыла ее. Его тарелку и ложку оставила в раковине. Пусть моет сам. Пора.
Весь день в квартире висело напряженное молчание. Катя не выходила из комнаты, только к обеду я услышала, как щелкнул замок, и она, не заходя на кухню, прошла в ванную. Я занималась обычными делами: разобрала белье, протерла пыль. Но мысли крутились вокруг одного и того же, как заевшая пластинка. Вокруг его слов, вокруг его взгляда, вокруг той смски, которую я нашла в его телефоне ровно год и две недели назад. Я тогда не стала устраивать сцен. Я решила ждать. Бабушка, моя мудрая, деревенская бабушка, всегда говорила: «Не выдергивай сорняк, пока корень не окреп. Дай ему вырасти, показать себя. Тогда вырвешь разом и наверняка».
Похоже, корень окончательно показался из земли.
Вечером я не стала готовить ужин. Сделала себе яичницу. Игорь вернулся поздно, с двумя большими пакетами из дорогого супермаркета. Он громко, демонстративно расставлял покупки в холодильнике на своей, теперь четко обозначенной, полке: стейки в вакуумной упаковке, креветки, сыр с плесенью, бутылка итальянского соуса. Все это выглядело как выставка достижений. Он готовил ужин при мне, гремя сковородками, включив на полную громкость вытяжку. Запах жареного мяса и чеснока заполнил всю квартиру, пробираясь даже под дверь моей комнаты.
Я доела свою простую яичницу и пошла в зал, где Катя, свернувшись калачиком на диване, смотрела в телефон, но по ее неподвижному взгляду было видно — она не видела экрана.
Я села рядом,погладила ее по волосам.
—Все наладится, — сказала я тихо.
—Как? — она не глядя на меня. — Он же с ума сошел. Или мы с тобой?
—Мы — нет, — ответила я твердо. — Просто у каждого своя правда. И своя ложь.
Она ничего не сказала.
Позже, когда Игорь, поужинав, ушел в свой кабинет, а Катя закрылась у себя, я пошла на кухню. Не включая верхний свет, только маленькую лампу под шкафом, я достала из кладовки большой мешок с мукой, банку с домашним вареньем из крыжовника, оставшимся с лета. Начала замешивать тесто. Мука мягко пылила в желтом круге света, на столе лежала старая, в пятнах от теста, деревянная доска. Бабушкин пирог. Пирог из детства, из мира, где еда не делилась на «твое» и «мое», а была синонимом дома, безопасности, любви.
Я месила тесто, чувствуя, как под пальцами оживает давно знакомый, успокаивающий ритм. Война войной, а пироги печь надо. Особенно сейчас. Я знала, зачем я это делаю. Это был мой ответ. Мой тихий, невербальный вызов. Не жадному Игорю с его стейками. А тому миру, который он пытался здесь построить. Миру расчетов, границ и одиноких обедов.
Запах сдобного теста, теплый и домашний, начал медленно, неспешно вытеснять из кухни привкус чужого, купленного благополучия.
Пирог получился пышным, румяным и пахнущим детством. Я оставила его остывать на кухонном столе, накрыв чистым полотенцем, — пусть Игорь видит, что его сковородки и стейки меня не сломали. Сама пошла убирать в зале. Тишина в квартире была уже не просто отсутствием звуков, а отдельным, плотным веществом, в котором каждое движение отзывалось гулко и неловко.
Дверной звонок прозвучал как выстрел. Я вздрогнула. Катя не шевельнулась в своей комнате, Игорь, если он был дома, тоже не подал признаков жизни. Я посмотрела в глазок. На площадке металась фигура в ярко-красном пальто, с короткой стрижкой и огромной сумкой через плечо. Оля.
Открыв дверь, я едва успела посторониться, как сестра ворвалась в прихожую, обдавая меня волной морозного воздуха и резких духов.
— Ну, где он? Где этот гад? — заговорила она сразу, с порога, сбрасывая сапоги и не глядя на меня. Ее глаза, такие же светлые, как у меня, но всегда горевшие более дерзким огоньком, быстро пробежались по коридору, будто выискивая цель.
—Привет, Оля, — сказала я спокойно, закрывая дверь. — Заходи, согрейся.
—Не до согревания! — махнула она рукой, но все же прошла на кухню. Ее взгляд сразу зацепился за пирог, за два разных набора посуды в раковине — мою скромную тарелку и его бокал для вина. — Катя мне все по телефону сбредила. Про раздельные пайки. Это что вообще такое, Ань? До какой черты он дойдет? Когда ты уже очнешься?
Она села на стул, резким движением поставила на стол свою сумку. Из нее выглядывал угол планшета. Оля всегда была при деле, всегда в движении, в работе. Она строила свою жизнь по четким, жестким правилам, где не было места ничьему диктату, особенно мужскому.
Я поставила перед ней чашку, начала наливать чай из только что заваренного чайника.
—Ни до какой черты, — ответила я тихо, садясь напротив. — Он просто показал свое нутро. Я этого и ждала.
—Ждала? — Оля фыркнула, не притронувшись к чаю. — Ждала, пока он объявит тебе продуктовую блокаду? Ань, ты слышишь себя? Ты не на войне! Хотя, судя по всему, — она кивнула в сторону его полки в холодильнике, заставленной деликатесами, — война уже идет. И ты в ней капитулируешь без единого выстрела!
Ее слова висели в воздухе, острые и несправедливые. Она видела только поверхность. Только стейки и пирог. Она не видела подводного течения, которое тащило нас всех на глубину уже больше года.
— Я не капитулирую, — сказала я ровным голосом, глядя на пар, поднимающийся из своей чашки. — Я наблюдаю.
—Наблюдаешь! — Оля почти крикнула, ударив ладонью по столу. Чашки звякнули. — Ты наблюдаешь, как он унижает тебя каждый день! Катя мне сказала, он ей помаду сунул, чтобы она не лезла! Это же верх цинизма! Он покупает вашу дочь! А ты что? Пироги печешь!
Мое терпение, копившееся неделями молчаливого противостояния, дало тонкую трещину.
—А что я должна делать, по-твоему? — спросила я, и в голосе впервые зазвучала металлическая нотка. — Устроить истерику? Выгнать его? Сжечь все его стейки? Это что, изменит что-то?
—Да! Это покажет ему, что ты не тряпка! Что у тебя есть гордость!
—Гордость, — повторила я это слово медленно, будто пробуя его на вкус. Оно было горьким и пустым. — А потом? Судиться из-за квартиры? Рвать на себе и на Кате последние нервы? Выпрашивать алименты? Это твоя идея гордости?
Оля замерла, смотря на меня широко раскрытыми глазами. Она привыкла, что я уступчивая, тихая. А сейчас во мне говорило что-то другое. Холодное и твердое.
—Лучше быть одной, чем в такой… такой кабале! — выдохнула она, но уже менее уверенно.
—Я и так уже год одна, Оль, — сказала я тихо-тихо, почти шепотом.
Наступила мертвая тишина. Даже часы на кухне, казалось, перестали тикать. Оля смотрела на меня, не понимая.
—Что… что значит «год одна»?
Я отпила чаю.Горячая жидкость обожгла губы, но внутренний холод это не растопило.
—Ровно год и две недели назад я взяла его телефон, чтобы найти номер сантехника. Он забыл его выключить. Пришло сообщение. «Жду. Соскучился по твоим рукам». От кого-то под именем «Лена К.». Я ничего не сказала. Я положила телефон на место и стала ждать.
—Ждать чего?! — голос Оли сорвался на визг. Она вскочила, отодвинув стул с оглушительным скрежетом. — Господи, Аня! Целый год! Ты знала целый год, что он тебе изменяет, и терпела это?! И пела ему щи?! Да ты… ты просто…
Она не нашлась слов,только развела руками, и в ее глазах читался неподдельный ужас и отвращение. Не к нему. Ко мне.
— Я ждала, — повторила я, глядя куда-то мимо нее, в окно, в серое небо. — Ждала, когда он покажет свое нутро полностью. Не только как любовник, а как человек. Ждала, когда его суть созреет и упадет к его ногам, как перезревший, гнилой плод. Бабушка учила меня терпению. Она говорила, что самые важные решения нужно принимать не в гневе, а в тишине. Когда видишь всю картину целиком.
— Какая еще картина?! — почти закричала Оля. — Картина ясна как день! Он — подлец и предатель! Его нужно вышвырнуть вон, раздеть догола и выставить на мороз! И бабушка тут ни при чем! Она бы, наверное, первая взялась за вилы!
Я покачала головой.
—Ты ее не знала. Не до конца. Она не была злой. Она была мудрой. Она умела ждать. И я ждала. И вот он дождался. Он сам объявил, что мы чужие. Не я ему. Он — мне. Это важная разница, Оля.
Оля медленно опустилась обратно на стул. Она смотрела на меня, будто видела впервые. Ее гнев сменился недоумением, а потом чем-то вроде жалости, что было для меня даже хуже.
—И что теперь? — спросила она уже просто, без крика. — Ты и дальше будешь ждать? Пока он тебя совсем в гроб не вгонит?
—Нет, — ответила я. — Теперь у меня есть то, чего не было год назад. Его собственное, вслух произнесенное признание в том, что мы — не семья. Это не эмоции, не подозрения. Это факт. А с фактами можно работать.
Оля молчала, обхватив чашку руками, но не пья чай. Потом резко подняла голову.
—Лена К. Знаешь кто это?
—Нет. И не хочу знать.
—А я хочу, — сказала Оля с той самой решимостью, с которой она обычно бралась за новый сложный проект. — Если ты будешь сидеть и ждать у моря погоды, то хоть я буду знать, с кем мы имеем дело. И что он задумал. Потому что, Ань, это неспроста. Мужчины так себя не ведут просто так. Особенно такие расчетливые, как твой Игорь. Тут пахнет не только изменой.
Она встала, решительно застегнула свое красное пальто.
—Ты ничего не делай. Не лезь. Жди, как учила твоя бабушка. А я… я разузнаю. Потому что у меня терпения на такую философию не хватит.
Она обняла меня на прощание быстро,сухо, и ее объятие было жестким, как сама она.
—Держись, сестра. Хоть ты и сводишь меня с ума.
После ее ухода кухня снова погрузилась в тишину. Но теперь это была другая тишина. Тяжелая, насыщенная признанием, которое наконец было высказано вслух. Словно гнойник, который я год скрывала под повязкой, был наконец вскрыт. Было больно, но уже не так страшно.
Я подошла к пирогу, сняла полотенце. Сверху он был покрыт ровной, золотистой корочкой. Я отломила маленький кусочек с края. Он таял во рту, сладкий, с кислинкой крыжовника. Бабушкин вкус. Вкус терпения.
Я поняла, что Оля, со всей ее горячностью, дала мне нечто важное. Она взяла на себя роль того, кто будет действовать. А мне, как и раньше, оставалось самое сложное — ждать и наблюдать. Но теперь я ждала не одна. И я знала, что жду уже не просто падения плода. Я ждала, когда можно будет собрать весь урожай. И рассчитаться по всем счетам.
Рабочий кабинет Игоря в новой, стеклянной высотке был таким же безупречным и холодным, как и его костюмы. Минималистичный стол из темного дерева, два монитора, на стене — абстрактная картина в дорогой раме, которую он называл «инвестицией». Здесь пахло не домом, не пирогами, а кофе из профессиональной кофемашины, новой кожей и деньгами. Тихим, но навязчивым гулом сюда доносился шум города, но Игорь этот шум не слышал. Он был сосредоточен.
Он стоял у панорамного окна, смотря вдаль, где над серыми крышами клубились тяжелые осенние тучи. В руке он держал телефон, прижатый к уху. Выражение лица было мягким, почти умиротворенным — таким, каким оно не было дома уже много лет.
— Да, я понимаю, — говорил он тихим, вкрадчивым голосом. — Сроки горят, Петр Иванович, но для вас мы найдем возможность. Ваш проект для нас в приоритете. Конечно, лично проконтролирую.
Он помолчал, слушая, и на его губах играла та самая дежурная, отработанная улыбка, которую он когда-то приносил домой, а теперь оставлял за порогом.
— Беспокоимся о каждом клиенте, как о самом себе, — продолжал он, и в его интонации звучала сладкая, липкая убедительность. — До встречи в пятницу. Передавайте привет супруге.
Он положил трубку, и улыбка мгновенно сползла с его лица, как маска. Лицо стало усталым, немного раздраженным. Он потянулся к кофе, сделал глоток, поморщился — кофе остыл. Резким движением поставил чашку на стол.
В дверь осторожно постучали.
—Войдите.
В кабинет зашла молодая девушка,его помощница Алина, с папкой в руках. Она улыбалась подобострастно, почти подобострастно.
—Игорь Петрович, документы по сделке «Северный луч» подписаны. И… вас спрашивает господин Семенов, можно ли на пять минут?
—Семенов пусть идет ко мне, — кивнул Игорь, уже снова надевая на лицо маску делового, но располагающего человека. — И, Алина, закажите, пожалуйста, к обеду в «Итальянский дворик». На двоих. Мой обычный столик.
Девушка кивнула и быстро ретировалась. Игорь сел в кресло, провел рукой по лицу. Усталость была настоящей. Но это была усталость хищника, довольного удачной охотой. Он открыл верхний ящик стола, достал из него не рабочий планшет, а свой личный, старый смартфон. Тот самый, на который когда-то пришло то сообщение. Он провел по экрану, набрав код.
Через минуту в кабинет вошел Семенов, его коллега и, как Игорь считал, единственный человек, с которым можно было говорить почти начистоту.
—Игорек, привет! Не помешал?
—Нет, что ты, проходи, — Игорь жестом указал на кресло. Маска снова была на месте, но уже менее официальная, более братская. — Как дела с тем тендером?
—Да пока тихо, — Семенов развалился в кресле, вздохнул. — Ждем-с. А у тебя-то я смотрю, вовсю кипит. Опять в «Итальянский дворик»? — он подмигнул.
Игорь позволил себе усмехнуться.
—Деловые встречи, Коля, деловые встречи. Нужно создавать непринужденную атмосферу.
—Ага, знаю я эти твои атмосферы, — Семенов хмыкнул, но без осуждения, с долей зависти. — Ну, молодец. Жена-то в курсе про… деловые встречи?
Игорь помолчал, его взгляд стал холоднее.
—Жена, — произнес он это слово с легким, едва уловимым презрением, — занята своими делами. Пироги печет. Считает, что семейный очаг — это высшее достижение. Она далека от реалий, Коля. Совсем отстала от жизни.
—Ну, женщины они такие, — философски заметил Семенов. — Главное, чтобы скандалов не было. А то раздел имущества, алменты… Головная боль.
—Со скандалами я разберусь, — отрезал Игорь уверенно. — Все будет тихо и цивилизованно. Она не из тех, кто будет драться. Слишком… правильная. И слишком привязана к той своей развалюхе в деревне.
В его голосе прозвучала нота, заставившая Семенова насторожиться.
—Развалюхе? Это что, у нее там есть что-то?
Игорь пожал плечами,сделав вид, что это неважно, но его глаза выдали интерес.
—Домик ее бабки. Полуразрушенный сарай, насколько я понимаю. Но старуха была странная. Вечно что-то копила, собирала. Говорили, старинный фарфор, иконы какие-то. Всякий хлам, скорее всего. Но хлам, который может стоить денег, если правильно подойти. Она там одна, Анна с Катей раз в год наезжают. Я думал, может, под шумок… — он сделал многозначительную паузу. — Ну, ты понимаешь. Если дело дойдет до развода, я не стану претендовать на эту развалюху. Но зато квартиру здесь, в городе, нажитую за годы, я считаю справедливым разделить. Или даже получить полностью, как компенсацию за моральный ущерб и годы, прожитые с человеком, который не развивался.
Семенов свистнул тихо.
—Ущерб… Хитро. А если там, в деревне, правда что-то есть?
—Тогда тем более, — Игорь улыбнулся, и в этой улыбке не было ничего теплого. — Значит, у нее есть актив. И его можно будет… учесть при разделе. Или сделать так, чтобы она сама от него отказалась в обмен на что-то здесь. Она сентиментальная. Дом для нее — память. А памятью сыт не будешь. Она выберет крышу над головой для себя и дочери. Я почти уверен.
После ухода Семенова Игорь снова остался один. Он подошел к окну. Дождь начал стучать по стеклу. Он достал личный телефон, быстрым движением набрал номер избранного контакта под именем «Л.К.».
Трубку взяли почти сразу.
—Привет, — сказал он, и его голос снова стал тем, вкрадчивым и мягким, каким он говорил с важным клиентом, но теперь в нем появились другие, интимные нотки.
—Игорек, я уже жду, — прозвучал в ответ молодой, немного капризный женский голос. — Ты долго.
—Дела, солнышко, дела. Но я все улаживаю. Постепенно создаю нужную атмосферу дома.
—Ненавижу это слово — «дома». Это не твой дом. Это твоя тюрьма. С этой… кухонной рабыней.
Игорь усмехнулся.
—Не волнуйся. Она уже почти сдалась. Объявила продуктовую блокаду, но сама же и проигрывает. Сидит, пироги печет. Это ее уровень. А у нас с тобой, Леночка, другой уровень. Стейки, Париж… Помнишь, как в прошлый раз?
—Помню, — голос в трубке стал слаще. — Так когда же? Я устала ждать.
—Скоро. Очень скоро. Нужно только правильно разыграть последние карты. И кое-что проверить насчет этого старого дома. Может, нам на ремонт виллы хватит.
Он помолчал,слушая ее смех.
—Ты гений. Я тогда закажу того самого кейтеринга, помнишь, с устрицами?
—Конечно помню. Все будет. Терпение, мое сокровище. Игра стоит свеч.
Он положил трубку, и его лицо в отражении темнеющего окна стало абсолютно чужим. Ни усталости, ни раздражения. Только холодный, расчетливый азарт игрока, который уже видит выигрышную комбинацию. Он смотрел на дождь, но видел не его. Он видел квартиру, которая станет только его, видел возможные сокровища в глупом деревенском доме, видел себя свободным и богатым рядом с молодой, яркой женщиной, которая ценила стейки и устрицы, а не надоевшие щи.
Он не думал о Кате. Не думал о том, что значит «моральный ущерб». Он думал о прибыли. О выгоде. О том, как ловко он обошел все подводные камни и вот-вот получит свой куш. Его мир был миром четких контрактов и ясных условий. А семья, верность, доверие — это были устаревшие категории, которые не вписывались в его бизнес-план под названием «Жизнь». И он был уверен, что его расчет безупречен.
Дорога в деревню всегда была путешествием в другое время. Сначала — шумная трасса, потом — разбитая асфальтовая дорога, и наконец — грунтовка, утопающая в ноябрьской грязи. Автобус, старый и пустой, подпрыгивал на ухабах, а за его запотевшими стеклами проплывали оголенные поля, темные острова леса и редкие, понурые деревеньки. Я ехала одна. Катя отказалась, сказала, что не выдержит этой тишины сейчас. А может, просто боялась остаться наедине с отцом.
Я смотрела в окно и думала о бабушке. О Валентине Петровне. Для всех она была просто старой женщиной в платочке, которая держала коз, знала все травы и умела слушать. Для меня же она была целой вселенной. Вселенной, законы которой были написаны не в финансовых отчетах, а в смене времен года, в росте хлеба и в молчаливой силе терпения.
Автобус высадил меня на знакомом повороте, у покосившегося столба с полустертой надписью «Михайловка». До дома — километра полтора пешком. Грязь чавкала под сапогами, холодный ветер срывал последние листья с берез. Воздух пах дымом, прелой листвой и свободой. Той самой, простой и горькой, которой мне так не хватало в городской квартире с ее невидимыми границами.
Дом стоял на окраине, на пригорке. Не развалюха, как презрительно называл его Игорь, а крепкий, почерневший от времени сруб под толстой, мшистой крышей. Он стойко держался, как и его хозяйка. Сад был гол и пуст, только старая яблоня скрипела на ветру сухими ветками. Я достала из сумки тяжелый, холодный ключ, вставила его в скрипучую железную скобу. Замок щелкнул с привычным, глухим звуком.
В сенях пахло старой древесиной, сухими травами и тишиной. Не мертвой тишиной заброшенности, а живой, насыщенной памятью. Я толкнула низкую дверь в горницу.
Все было так, как и год назад. Чисто, прибрано. Я сама приезжала тогда, после той самой смс, и провела тут неделю, плача и слушая в голове бабушкины рассказы. Вытерла пыль, вымыла полы. Комната была просторная, с большой русской печью, заслоненной теперь ситцевым пологом. Стол, покрытый выцветшей клеенкой, несколько стульев. На стене — фотографии в рамках: моя мама молодая, я в школьной форме, Катя младенцем на руках у бабушки. Икона в красном углу. Простота, граничащая с аскетизмом.
Я села на лавку у окна. Сердце билось часто-часто, но уже не от боли, а от странного, щемящего предчувствия. Я приехала сюда не просто за утешением. Я приехала за ответом. За тем, что бабушка, как я чувствовала, оставила мне не просто дом, а инструкцию. Оружие. Или щит.
— Бабушка, — прошептала я в тишину. — Что мне делать? Я терплю, как ты учила. Но терпение заканчивается.
Ветер завыл в печной трубе, словно в ответ. Я встала, подошла к печи. Рядом с ней, загороженный от глаз стареньким шифоньером, был лаз в подпол. Не в погреб, а в неглубокое пространство под половицами, где бабушка хранила банки с соленьями, картошку и что-то еще. Что-то, на что я раньше не обращала внимания.
Я отодвинула шифоньер, скрипящий по половицам. Подняла тяжелую, обитую железом дверцу. Пахнуло холодной землей и сухим деревом. Включила фонарик телефона.
Спуститься нужно было всего на несколько ступенек. Подпол был невысоким, в полный рост не выпрямиться. Луч света выхватил из мрака знакомые ряды банок, мешок, а в самом дальнем углу — старый, обитый жестью сундук. Не большой бабушкин сундук с одеждой, который стоял наверху, а маленький, потертый, запотевший от сырости.
Сердце заколотилось сильнее. Я никогда не видела его. Или видела, но не помнила.
Я подошла, откинула тяжелую крышку. Фонарик выхватил не драгоценности, не иконы и не фарфор. Он осветил стопки тетрадей. Обычных, школьных тетрадей в косую линейку, толстых общих тетрадей в картонных обложках, исписанных ровным, убористым почерком. Десятки их. Сверху лежала тетрадь потоньше, и на ней было написано чернилами: «Для Анюты. Когда станет трудно».
Пальцы дрожали, когда я взяла ее. Поднялась наверх, села за стол у окна, где свет был лучше. Открыла первую страницу.
«Дорогая моя внучка. Если ты читаешь это, значит, жизнь поставила тебя перед трудным выбором. А может, просто загнала в тупик. Не торопись. Посиди здесь, в тишине. Выпей чаю с мятой. А потом прочти. Я не оставила тебе денег, Анюта. Деньги приходят и уходят. Я оставила тебе то, что копила всю жизнь — правду о людях и силу видеть суть».
Я перевернула страницу. Это не был дневник в обычном смысле. Это была летопись. Летопись человеческих жизней, прошедших через этот дом. Здесь были рецепты — не только кулинарные, но и рецепты настоев от тоски, от бессонницы, от злости. Были записи о соседях: «У Марьи Петровны сын запил с горя, надо сходить, поговорить с ним, пока не пропал человек», «Семье Глашиных нечем кормить детей, отнести им мешок картошки и полведра меда, только так, чтобы не обиделись». Были истории из прошлого, страшные и светлые: о войне, о голоде, о первой любви, о потере.
И была в этих тетрадях странная, повторяющаяся запись: «Долг Василия Никифорова — 50 рублей (помог купить корову, 1967 год). Вернул через три года с благодарностью». «Долг семьи Колесниковых — помощь в ремонте крыши (1972). Оказали в 1975». «Долг молодого Сергея (1998) — оплата учебы в городе. Обещал вернуть, когда встанет на ноги».
Я листала страницу за страницей, и передо мной раскрывалась невероятная картина. Моя тихая, скромная бабушка была… сердцем этой деревни. Неофициальным банком, советчиком, психологом и благотворителем в одном лице. Она помогала не деньгами (их и не было), а тем, что было: продуктами, работой, связями, мудростью. И люди помнили. И возвращали. Не всегда деньгами. Чаще — помощью, участием, верностью.
В самой последней тетради, уже в конце, я нашла то, что искала. Листок, вложенный между страниц, написанный уже дрожащей от возраста рукой, но все тем же четким почерком.
«Мое завещание.
Все,что есть (дом, земля, небольшой счет в сберкассе), переходит моей внучке Анне. Но не просто так. Дом нельзя продавать. В его стенах живет память. Землю нельзя делить. Она должна кормить.
А еще.Самый большой долг передо мной — у Сергея Владимировича Матвеева. Когда-то я отдала ему последние деньги, чтобы он мог доучиться в институте. Он стал большим человеком, не забыл, помогал мне потом. Но долг чести — не в деньгах. Он знает, что должен помогать тебе, если понадобится. Он честный человек. Его контакты у соседей, у тети Кати. Обращайся.
И помни,внучка: самое ценное наследство — не в сундуках. Оно в твоих руках и в сердцах тех, кому ты сделала добро. Управляй этим wisely (мудро). Твоя бабушка Валентина».
Я откинулась на спинку стула. Слезы текли по щекам, но это были не слезы горя. Это были слезы потрясения, прозрения и какой-то огромной, тихой ответственности.
Игорь искал фарфор, иконы, деньги. Он мерил все в деньгах. А здесь, в этой тишине, лежало нечто неизмеримо большее. Лежала целая сеть человеческих связей, долгов чести, благодарности. Лежала власть, которую нельзя купить. Лежала мудрость, которая оборачивалась силой.
Я нашла не актив. Я нашла инструмент. И я наконец-то поняла, какую игру вела бабушка всю жизнь. И какую игру теперь предстояло вести мне. Это была не игра на выигрыш. Это была игра на выживание души.
Я аккуратно сложила тетради обратно в сундук, оставив только ту, первую, «Для Анюты». Прижала ее к груди. За окном уже смеркалось. Ветер все выл. Но внутри меня теперь был не холод, а ровное, спокойное пламя. Пламя понимания.
Я знала, что делать. Нужно было найти Сергея Владимировича Матвеева. Но не для того, чтобы просить денег. А для того, чтобы получить совет. И, возможно, союзника. Бабушка дала мне не ключ к богатству. Она дала мне ключ к правде. И к тихой, неоспоримой победе.
Тишина в квартире после деревни казалась уже не гнетущей, а заряженной, как воздух перед грозой. Я привезла с собой не только бабушкину тетрадь, спрятанную на дне сумки, но и новое, твердое спокойствие. Я знала, что стоит за холмом. Игорь же все еще топтался у его подножия, уверенный, что вершина принадлежит ему.
Он заметно нервничал. Его демонстративные ужины стали еще дороже, еще театральнее, но в глазах появилась нехорошая, лихорадочная искорка. Он чаще замолкал, уставившись в одну точку, и резко вздрагивал, когда его окликали. Судя по обрывкам его телефонных разговоров из кабинета, которые теперь доносились сквозь приоткрытую дверь, дела у него шли не так гладко. Звучали грубые слова, нотки паники, которые он тут же пытался задавить повышенной агрессивностью.
Катя ходила по квартире, как тень. Она почти не разговаривала ни с ним, ни со мной, погрузившись в свои наушники. Но иногда я ловила ее взгляд — испуганный, вопрошающий. Она видела, что отец накручивает себя, и боялась взрыва. Я старалась быть рядом, не лезть с расспросами, просто находиться. Готовила обычную еду, разогревала для нее, если она хотела. Мое молчаливое присутствие, кажется, было ей сейчас нужнее всего.
Взрыв произошел в воскресенье вечером. Я как раз читала бабушкину тетрадь на кухне, когда он вышел из кабинета. Лицо у него было багровое, в руках он сжимал свой телефон так, будто хотел его раздавить.
— Хватит! — рявкнул он, и его голос, грубый и рвущийся, заставил меня вздрогнуть. — Хватит этой гробовой тишины и этих твоих дурацких пирогов! Надоело!
Я медленно закрыла тетрадь,прикрыла ее ладонью.
—Что надоело, Игорь? Молчание? Или то, что я его не нарушаю?
—Надоела эта вся твоя игра в святую! — Он подошел вплотную к столу, упираясь в него костяшками пальцев. — Сидишь, как сыч, всем своим видом показываешь, какая ты бедная и несчастная! Расчет, да? На публику? Чтобы я выглядел монстром?
—Ты сам отлично справляешься с этим без моей помощи, — сказала я тихо, глядя ему в глаза. Мое сердце билось ровно, как отбивало когда-то тесто для пирога.
Он фыркнул, отступил на шаг, прошелся по кухне.
—Я сыт по горло этой жизнью! Сыт по горло этим домом, который пахнет тоской! Сыт по горло тобой, которая за двадцать лет не сделала ни шага вперед! Я тащу все на себе, как вол, а ты… ты просто существуешь!
—И что ты предлагаешь? — спросила я, и мой спокойный тон, казалось, бесил его еще больше.
—Я предлагаю наконец-то говорить честно! — крикнул он. — Мы не пара! Мы не семья! Мы два чужих человека, которые мучают друг друга! Нужно заканчивать этот фарс!
—То есть, развод? — произнесла я слово, которое год висело между нами невысказанным.
В дверном проеме замерла Катя. Она стояла, бледная, прижав к груди планшет. Игорь бросил на нее беглый взгляд, но даже не попытался смягчиться.
—Да! Развод! Цивилизованный, взрослый развод. Без истерик. Мы разделим все, что нажили. — Он сделал паузу, в его глазах мелькнул тот самый расчетливый блеск, который я теперь узнавала с первого взгляда. — Квартира, купленная в браке, машина, сбережения. И, конечно, то наследство, которое ты там припрятала. Всё должно быть учтено, все активы.
Вот он. Его истинная цель. Выплыла, как и предсказывала бабушка.
—Какое наследство? — спросила я, делая вид, что не понимаю.
—Не прикидывайся дурочкой! — он снова ударил кулаком по столу. Тетрадь под моей ладонью вздрогнула. — Этот старый дом твоей бабки! Земля! Там же что-то есть, я знаю! Старуха что-то коллекционировала. Антиквариат. Это общее имущество, нажитое в браке! Я имею право на половину! Или ты думаешь, я позволю тебе спрятать активы и выставить меня козлом?
Катя ахнула. Ее глаза были полы ужаса.
—Папа… что ты говоришь? Какой антиквариат? Бабушка жила бедно!
—Молчи! — рявкнул он на нее, и она отшатнулась, будто от удара. — Взрослые решают! Ты ничего не понимаешь! Она могла что угодно прятать. Иконы, фарфор. Это деньги!
Я медленно встала. Все внутри меня застыло и превратилось в лед. Лед был твердым, острым и совершенно спокойным.
—Ты хочешь половину бабушкиного дома, — сказала я не спрашивая, а констатируя. — Потому что уверен, что там спрятаны сокровища. И ради этого ты готов развестись. Так?
—Ради этого? Нет! — он попытался взять себя в руки, сделать вид, что мотивирован благородными порывами. — Ради свободы! Ради новой жизни! Но я не дурак, чтобы оставлять тебе все козыри. Я тоже чего-то стою! Я столько лет вкладывался в эту семью!
—Вкладывался, — повторила я. И позволила себе улыбнуться. Холодно, без единой морщинки у глаз. — Да, в последнее время — особенно. В стейки. В устрицы. В Лену К.
Наступила абсолютная тишина. Даже холодильник перестал гудеть. Игорь замер, его лицо стало маской из чистого изумления. Он не ожидал этого. Никогда. Он был уверен в своей скрытности.
—Что?.. Что ты несешь?
—Не притворяйся, — сказала я, и мой голос прозвучал в тишине, как удар хлыста. — Я знаю о ней. Знаю уже год и две недели. С того самого дня, когда пришла смска. «Жду. Соскучился по твоим рукам». Мило, правда?
Он побледнел. Потом покраснел. Его уверенность дала трещину, и из-под нее полезла злоба, паника и дикое, неподдельное удивление.
—Ты… ты следила за мной?
—Зачем? — я пожала плечами. — Ты сам все показал. Своим отношением. Своими стейками. Своим желанием отщипнуть кусок даже от памяти моей бабушки. Ты показал себя полностью. Жалким, алчным и совершенно… обыкновенным.
Он сделал шаг ко мне, сжав кулаки. Катя вскрикнула:
—Папа, нет!
Но я не отступила.Я выдержала его бешеный взгляд.
—Так что твой план, Игорь? — продолжала я, не повышая тона. — Развестись, отобрать половину квартиры, половину моего «сказочного» наследства, а потом сбежать к своей Леночке? И что она скажет, когда узнает, что сокровища — это старые тетради в подполе? Что бабушка копила не деньги, а человеческие души?
Он отшатнулся, словно я ударила его. Его расчеты, его карточный домик из жадности и самоуверенности зашатались у него на глазах.
—Ты… ты ничего не докажешь, — прошипел он, но в голосе уже была пустота.
—Доказывать не буду, — сказала я. — Я просто приму твое предложение.
—Какое? — он смотрел на меня, как на сумасшедшую.
—О разводе. Да, Игорь. Я согласна. Давай разведемся.
Теперь он смотрел на меня с открытым ртом. Он ожидал слез, угроз, мольбы. Он готовился к осаде, а я просто открыла ворота.
—Но, — добавила я, и это «но» повисло в воздухе тяжелее всего ранее сказанного, — мы сделаем это по моим условиям. Завтра же пойдем к юристу. И обсудим все. Цивилизованно. Как ты и хотел.
Я обернулась, взяла бабушкину тетрадь со стола. Катя стояла, прижав руки ко рту, по ее щекам текли беззвучные слезы.
—Мама… — прошептала она.
—Все в порядке, дочка, — сказала я ей, и в голосе впервые за весь разговор прозвучала теплая, живая нота. — Скоро все закончится.
И, не глядя больше на Игоря, который замер посреди кухни с лицом человека, только что проигравшего партию, в которой, как он был уверен, даже не начали раздавать карты, я вышла. Я шла по коридору, чувствуя, как лед внутри начинает таять, освобождая место для усталости, боли, но и для огромного, невероятного облегчения.
Война, которую он объявил у этого стола, закончилась. Не его победой. Начиналась другая. И я, наконец, держала в руках карту, которая решала все. Не карту сокровищ. Карту правды.
Кабинет юриста дяди Саши, как просил называть его сам хозяин, находился не в стеклянной высотке, а в старом, солидном здании в центре города. Здесь пахло не кофе и деньгами, а старыми книгами, древесиной дорогого паркета и спокойствием. Сергей Владимирович Матвеев, к которому я обратилась после деревни, не стал задавать лишних вопросов. Он выслушал меня внимательно, кивая, а потом дал номер своего старого друга, адвоката с безупречной репутацией.
— Он поможет оформить все юридически безупречно, — сказал Сергей Владимирович. — А я, если что, буду на связи. Ваша бабушка для меня больше, чем родная. Ее воля — для меня закон.
И вот мы сидели в этом кабинете: я, Игорь и Катя, которую я упросила прийти — ей нужно было увидеть финал этой истории своими глазами. Игорь нервно теребил манжет дорогой рубашки. Он был уверен в своей позиции, но вид этого места, не похожего на его гламурные офисы, видимо, вызывал у него сомнения. Он ожидал какого-нибудь молодого наемного юриста, а не этого седовласого, неторопливого человека с внимательными глазами цвета старого серебра.
Дядя Саша (Александр Петрович) разложил перед собой наши документы. Все было готово: свидетельства о браке, праве собственности на квартиру, документы на машину, справки о доходах Игоря за последний год, которые мне с трудом, но удалось собрать с помощью сестры Оли. И главное — свежее, нотариально заверенное заключение об историко-культурной экспертизе бабушкиного дома и земельного участка, которое я заказала через знакомых Сергея Владимировича.
— Итак, — начал Александр Петрович, его голос был низким и удивительно спокойным. — Супруги выразили обоюдное желание расторгнуть брак и определить порядок раздела имущества. Я составил проект соглашения на основе ваших предварительных пожеланий. Давайте обсудим.
Игорь сразу же наклонился вперед.
—Основные активы — это квартира в совместной собственности, автомобиль и, что важно, наследство супруги, полученное ею в период брака. А именно: жилой дом с земельным участком в деревне Михайловка. Все это подлежит оценке и справедливому разделу.
Александр Петрович посмотрел на меня.
—Анна Викторовна, вы подтверждаете этот перечень?
Я кивнула.
—Подтверждаю. Но у меня есть свои условия.
Игорь едва заметно ухмыльнулся, ожидая, что сейчас начнется торг. Он был готов уступить в мелочах, чтобы получить главное.
—Я не претендую на его личные сбережения, накопленные за последние два года, — сказала я четко, глядя не на Игоря, а на адвоката. — Их происхождение и размер пусть остаются на его совести. Квартира, купленная в браке, остается мне и нашей несовершеннолетней дочери Екатерине. Он может забрать свой автомобиль и все личные вещи. Я также не буду предъявлять никаких финансовых претензий к его будущим доходам.
Игорь слушал, и сначала в его глазах вспыхнуло торжество. Он явно думал, что я, глупая и сентиментальная, просто хочу поскорее от него отвязаться, готова отдать все, лишь бы сохранить крышу над головой. Но потом до него начал доходить смысл.
—Минуточку, — перебил он. — А наследство? Дом? Он же подлежит…
—Он подлежит передаче, — спокойно завершила я фразу. — Я отказываюсь от него в твою пользу, Игорь. Полностью. Дом, земля, все хозяйственные постройки. Все переходит тебе.
В кабинете повисла гробовая тишина. Катя ахнула. Игорь смотрел на меня, абсолютно не понимая. Его мозг, привыкший все просчитывать, дал сбой. Бесплатный сыр? Даром? Его жадность тут же насторожилась, но сиюминутная выгода затмила осторожность.
—Ты… отказываешься? В мою пользу? — переспросил он, не веря своему счастью.
—Да. Полностью и безвозвратно. При одном маленьком условии. Ты берешь на себя все обязательства, связанные с этим имуществом. Все.
Игорь махнул рукой.
—Какие обязательства? Платить какие-то копеечные налоги? Не проблема.
Александр Петрович кашлянул и медленно пододвинул к Игорю папку с голубой обложкой.
—Не совсем копеечные, Игорь Петрович. Вот заключение экспертизы, проведенной по запросу Анны Викторовны. Дом в деревне Михайловка, построенный в конце XIX века, признан памятником деревянного зодчества местного значения. Это означает, что вы не имеете права его сносить, перестраивать, изменять внешний облик. Вы обязаны его сохранять и поддерживать в надлежащем состоянии за свой счет. Работы должны согласовываться с комитетом по охране культурного наследия.
Игорь начал листать документы, его лицо постепенно бледнело.
—Это что еще за… А земля? Землю-то я могу продать?
—Земельный участок, — продолжил адвокат тем же ровным тоном, — примыкает к охраняемой природной территории. Здесь, видите, — он ткнул пальцем в карту, — редкие виды растений. На этом участке запрещено капитальное строительство, использование тяжелой техники, применение большинства удобрений. Фактически, вы можете только косить траву и собирать яблоки с той самой старой яблони. Зато вы обязаны обеспечивать сохранность биоценоза. Ежегодные взносы и затраты на поддержание, согласно приблизительной оценке, — тут он назвал сумму, от которой у Игоря дернулось веко, — составят примерно треть вашей средней заработной платы. Плюс расходы на содержание самого дома, который, как указано в акте, требует срочного укрепления фундамента и замены кровли. Иначе — крупные штрафы.
Игорь сидел, вжавшись в кресло. Он смотрел то на меня, то на бумаги, то на невозмутимого адвоката. В его глазах медленно гасли азарт и жадность, а на смену им приходило леденящее, все нарастающее понимание. Он не получил актив. Он получил якорь. Дорогой, бесперспективный, вечный якорь на своей шее.
—Это… это ловушка, — выдохнул он хрипло.
—Это правда, — поправила я. — Правда о наследстве, которое ты так хотел. Никаких икон. Никакого фарфора. Только память, которую нужно хранить, и земля, которую нужно беречь. То, что для тебя — обуза, для меня было бы честью. Но ты так хотел своего. Так бери.
Он вскочил, сгреб со стола документы, швырнул их на пол.
—Я на это не подпишу! Это грабеж!
—Никто вас не заставляет, Игорь Петрович, — сказал Александр Петрович, не меняя интонации. — Тогда мы начнем стандартную процедуру раздела через суд. С учетом всех обстоятельств, включая ваши внебрачные связи и сокрытие доходов, которые Анна Викторовна, как я понимаю, готова представить… Суд может присудить вам гораздо меньше. И обязать выплачивать алименты на содержание дочери до ее совершеннолетия. И, возможно, компенсацию морального вреда. Выбор за вами.
Игорь стоял, тяжело дыша. Он смотрел на меня, и в его взгляде было столько ненависти, что Катя невольно взяла меня за руку. Но сквозь ненависть проглядывало и другое. Поражение. Полное и безоговорочное. Он, мастер расчетов, попался в собственную ловушку. Его план рассыпался в прах.
Он медленно, будто сгибаясь под невидимой тяжестью, опустился в кресло.
—Хорошо, — проскрипел он. — Я подпишу. Где?
Процедура заняла еще полчаса. Он ставил подписи, не глядя, его рука дрожала. Когда все было закончено, Александр Петрович вручил нам по экземпляру соглашения. Игорь схватил свой, сунул в портфель и, не сказав ни слова, не взглянув на дочь, выбежал из кабинета.
Я сидела, ощущая странную пустоту. Не радость, не торжество — пустоту после долгой битвы.
—Он побежит к ней, — тихо сказала Катя, и в ее голосе не было ничего, кроме усталой горечи. — К этой Лене. Сообщить «радостную» новость.
—Да, — ответила я. — И это будет последний урок, который он получит.
Мы не ошиблись. Через два дня Оля, которая не оставляла своего расследования, сообщила мне обрывки разговора, подслушанного ее знакомой в том самом «Итальянском дворике». Игорь, видимо, пытался преподнести все как победу — мол, освободился, получил недвижимость. Но когда Лена К. узнала, что недвижимость — это не ликвидный актив, а дырявая историческая ценность, требующая бесконечных вливаний, ее энтузиазм быстро испарился. Разговор закончился скандалом. По словам свидетельницы, девушка кричала что-то вроде: «Ты что, нищий? Я думала, ты состоятельный человек!» и вылила ему в лицо бокал дорогого вина. Больше их вместе не видели.
Игорь остался один. С машиной, личными вещами, съемной квартирой и прекрасным, абсолютно бесполезным для него памятником деревянного зодчества в глухой деревне, который теперь ему приходилось содержать. Его новая жизнь, о которой он мечтал, оказалась зеркальным отражением его же души — внешне притязательной, но внутренне пустой и очень дорогой в обслуживании.
А мы с Катей вернулись в нашу квартиру. Ту самую, где когда-то пахло щами, а потом — стейками и одиночеством. Теперь она пахла просто домом. Нашим домом. Без невидимых границ. Без войны. Тишина в ней стала, наконец, мирной.
— Вам двоим явно не нужны три комнаты, — сказал брат, держа в руках запасные ключи, которые я ему никогда не давала