— Мама, я хочу домой.
Анна сжала холодные пальцы дочери и не ответила. Дома не было. Хозяин выставил их три часа назад — за долги, поздно вечером, без разговоров. Ледяной дождь хлестал по остановке, дети дремали под старым пальто, а телефон показывал три процента заряда.
Она хотела написать Оксане — единственной, кто мог пустить переночевать. Пальцы не слушались. Вместо восьмёрки нажала тройку. Сообщение ушло не туда — на номер, который семь лет назад стёрла, но руки помнили сами.
«Нам некуда идти, дети замёрзли, пусти хоть в коридор до утра».
Анна увидела, кому отправила, и её затошнило от ужаса. Попыталась удалить — связь зависла. Геолокация уже ушла.
Она закрыла глаза. Господи, только не это.
Максим сидел в офисе над отчётами и не видел цифр. Так было каждый вечер, когда оставался один. Семь лет — как провал в жизни. Как будто кто-то вырезал кусок, и теперь всё остальное не складывается.
Телефон вздрогнул. Он глянул на экран — и замер.
Текст. Геолокация.
Он вскочил, схватил ключи, выскочил из кабинета. Охранник окликнул — не услышал. Внедорожник вылетел со стоянки через сорок секунд.
Остановка в двадцати минутах. Он проехал на красный.
Анна увидела фары и вжалась в скамейку. Из машины вышел Максим — высокий, в дорогой куртке, с серьезным лицом.
Она попыталась встать, но дети были тяжёлыми, ноги не держали.
— Не надо, — выдохнула она. — Я случайно написала.
Он молча подошёл, наклонился, подхватил мальчика на руки. Ребёнок не проснулся — совсем обессилел. Максим посмотрел на сына, и что-то дрогнуло в его лице.
— Дочку бери. Пошли.
— Я не пойду с тобой.
— Тогда сиди здесь до утра. Но детей я заберу.
Голос был как удар. Анна прижала дочку и пошла за ним, потому что выбора не было.
В машине он включил печку на максимум. Дети посапывали, дочка всхлипывала во сне. Анна сидела, уткнувшись лбом в окно, и думала, как сбежать утром.
Максим вёз молча, но руки на руле дрожали. Он не спрашивал ничего. Просто вёз — в тёплый дом, с мягким светом в окнах.
Занёс детей, положил на диван, укрыл пледом. Анна замерла у двери.
— Раздевайся, — бросил он. — Душ наверху. Потом поешь.
— Мне не нужна твоя жалость.
Максим обернулся. Посмотрел ей в глаза — долго, жёстко.
— Жалости у меня нет. Есть горячая вода и суп. Или стой здесь мокрая. Мне всё равно.
Он ушёл на кухню. Анна сжала кулаки, но пошла наверх.
Она спустилась в чужом халате, с мокрыми волосами. Дети спали. Максим сидел за столом, перед ним — две тарелки.
— Ешь.
Анна села и молча взяла ложку. Ела, не поднимая глаз. Он смотрел на неё и не трогал свою порцию.
— Сколько им?
— Семь.
Пауза. Долгая, тяжёлая.
— И ты молчала семь лет.
Анна подняла голову.
— Мне сказали, ты уехал. Женился на дочке мэра. Что тебе не нужны чужие дети.
— Кто сказал?
— Твой дядя. Виктор Ильич. Пришёл ко мне, показал документы, фотографии. Сказал, если буду мешать, отберёт детей через опеку. У меня не было прописки, работы.
Максим медленно выдохнул.
— Мне сказали, ты ушла к другому. Отец показал справку — якобы ты избавилась от ребёнка. Я поверил ему.
Анна закрыла лицо руками. Плечи затряслись, но она не издала ни звука.
Утром Максим вызвал врача — мальчик кашлял так, что задыхался. Доктор осмотрел обоих, выписал лекарства, велел держать в тепле. Максим поехал в аптеку сам, вернулся с двумя пакетами.
Анна стояла у окна и смотрела, как он разбирает коробки. Сильные руки, уверенные движения. Семь лет назад он был другим — мягче, податливее. Этот человек будто вырос и стал более жестким.
— Зачем ты это делаешь? — спросила она тихо.
Максим не обернулся.
— Потому что это мои дети. И я уже потерял семь лет.
Вечером дверь распахнулась без звонка. На пороге стоял Виктор Ильич — тяжёлый, с недовольным лицом. Он вошёл, не снимая ботинок, и замер, увидев Анну.
— Вот оно что, — протянул он. — Максим, ты в своём уме? Притащил сюда эту… женщину? С какими-то детьми?
Максим встал между ним и Анной.
— Выйди. Сейчас же.
— Не смеши меня. Я пришёл спасти тебя от глупости. Она пришла за деньгами, не видишь? Семь лет молчала — а теперь вдруг объявилась. Удобно, правда?
Анна шагнула вперёд. Голос дрожал, но она смотрела дяде в глаза.
— Это вы пришли ко мне тогда. Это вы сказали, что я испорчу ему жизнь. Что заберёте детей, если я не исчезну. Я побоялась вас. Я была дурой.
Виктор Ильич усмехнулся.
— Доказательства есть? Нет? Тогда заткнись. Максим, я делал это для твоего блага. Ты был молодой, перспективный. Эта девка…
Максим достал телефон, нажал воспроизвести. Голос дяди зазвучал из динамика:
«Я спас тебя от глупости. Она никто. Без образования, без связей. Тянула бы на дно».
Виктор Ильич побледнел.
— Ты записывал меня?
— Вчера, когда ты приходил. Я знал, что ты не остановишься. — Максим убрал телефон. — Завтра я подаю на признание отцовства. И передаю все материалы по твоим махинациям с землёй куда следует. Документы уже у юриста.
— Ты не посмеешь. Я твой дядя, я растил тебя после…
— После того, как мой отец ушёл из жизни. Да, растил. И учил лгать, манипулировать, уничтожать чужие жизни ради выгоды. Спасибо за науку. Теперь убирайся из моего дома.
Виктор Ильич отступил к двери. Лицо перекосилось.
— Пожалеешь. Я сделаю так, что ты…
— Ты ничего не сделаешь. Потому что если завтра утром ты не подпишешь отказ от доли в фирме, эта запись и все документы уйдут дальше. У меня есть свидетели. Есть переписка. Есть твои подписи на фиктивных договорах. Выбирай.
Дядя постоял, тяжело дыша. Потом развернулся и вышел, хлопнув дверью.
Через день Анна вышла за лекарством для сына. У аптеки её окликнули. Виктор Ильич.
— Послушай меня, — начал он тише. — Я понимаю, тебе трудно. Вот, возьми. — Протянул конверт. — Этого хватит надолго. Снимешь жильё, устроишь детей в школу. Только уезжай. Зачем тебе эта борьба?
Анна посмотрела на конверт. Потом на него.
— Вы думаете, я пришла за деньгами?
— Все приходят за деньгами. Не обижайся, просто жизнь такая.
Она взяла конверт. Виктор Ильич удовлетворённо кивнул. Анна развернула его, вытряхнула купюры прямо на мокрый снег.
— Семь лет назад я боялась вас. Я прятала детей и молчала. Но я больше не та девчонка. Уходите, пока я не сообщила в полицию.
Виктор Ильич нагнулся за деньгами. Руки тряслись от злости.
— Ты дура. Он бросит тебя через месяц. И останешься опять ни с чем.
— Возможно. Но это будет мой выбор. А не ваш.
Она развернулась и ушла, не оглядываясь.
Вечером Максим позвонил кому-то, говорил долго, жёстко. Потом вышел к Анне.
— Завтра встреча. С партнёрами по бизнесу, с юристом. Я покажу им всё. Виктор Ильич уходит. Без выходного пособия, без доли, без ничего. Я закончу это.
Анна кивнула. Максим сел напротив, посмотрел ей в глаза.
— Ты можешь уйти. Если захочешь. Я помогу с жильём, с документами на детей. Не буду удерживать. Но если останешься — знай: я не прощу дяде. И себе не прощу, что поверил ему тогда.
Анна молчала. Потом тихо:
— Я не знаю, что между нами теперь. Не знаю, можно ли вернуть то, что было.
— Не надо возвращать. Мы другие люди. Но мы можем начать заново.
Через три дня Виктор Ильич подписал все бумаги. Молча, с перекошенным лицом, в присутствии юриста и двух свидетелей. Максим зачитал вслух все пункты — отказ от доли, запрет на контакты, признание махинаций.
Партнёры сидели с удивленными лицами. Один из них, пожилой, покачал головой:
— Виктор Ильич, мы работали вместе двадцать лет. Но после этого — ты нам никто.
Дядя встал, сгорбившись, постарел на десять лет за минуту. Он посмотрел на Максима — долго, с чем-то похожим на ненависть.
— Ты пожалеешь об этом.
— Уже жалею. О том, что не сделал этого семь лет назад.
Виктор Ильич вышел, так и не подняв головы. Дверь закрылась. Максим остался стоять у окна, глядя на пустую улицу.
Один из партнёров подошёл, положил руку на плечо.
— Правильно сделал. Надо было раньше.
— Знаю.
Анна сидела дома с детьми, когда Максим вернулся. Мальчик строил башню из кубиков, дочка рисовала что-то на листе бумаги. Обычный вечер, такой, каких у них не было никогда.
Максим прошёл на кухню, плюхнулся на стул. Анна налила воды в стакан, поставила перед ним.
— Всё?
— Всё. Он ушёл. Больше не появится.
Она села напротив. Смотрела, как он пьёт, как сжимает стакан, как дышит — тяжело, будто пробежал несколько километров.
— Ты не рад, — сказала она.
— Нет. Это же мой дядя. Он был рядом, когда отец ушёл из жизни. Он учил меня бизнесу. И он же разрушил всё, что у меня было.
Анна протянула руку, коснулась его пальцев. Он вздрогнул, но не отстранился.
— Ты сделал правильно.
— Я не знаю, что правильно. Знаю только, что больше не хочу жить так, как жил эти семь лет.
Дочка вбежала на кухню, сунула Максиму рисунок.
— Смотри! Это мы. Ты, я, братик и мама. И наш дом.
Максим взял листок. На нём — четыре корявые фигурки, большой квадрат с крышей, жёлтое солнце в углу. Детский рисунок. Простой. Но он смотрел на него, и что-то сжималось в груди.
— Красиво, — сказал он хрипло.
— Правда? А можно я повешу его на холодильник?
— Можно.
Дочка схватила магнит, прилепила рисунок, убежала обратно. Анна и Максим остались сидеть молча, глядя на листок.
Прошло две недели. Анна нашла работу — удалённую, но стабильную. Максим оформил документы на детей, подал на признание отцовства. Мальчик перестал кашлять. Дочка пошла на пробное занятие в художественную студию.
Жизнь налаживалась — медленно, странно, как будто заново учились ходить.
Однажды вечером Анна стояла у плиты и резала овощи для борща. Максим чинил сломанную игрушку за столом — мальчик наступил на машинку утром, колесо отвалилось.
— Мам, а Максим теперь наш папа? — спросил сын, заглядывая на кухню.
Анна замерла с ножом в руке. Максим тоже застыл, не поднимая головы.
— Иди играй, — сказала Анна тихо.
Мальчик убежал. Тишина повисла тяжёлая, неловкая.
— Извини, — выдохнула Анна. — Я не знаю, что им говорить.
Максим отложил отвёртку, встал, подошёл. Остановился рядом, но не прикоснулся.
— А ты что им хочешь сказать?
— Не знаю. Я не знаю, что между нами. Не знаю, простил ли ты меня за то, что я молчала.
Он посмотрел на неё — долго, пристально.
— Я не злюсь на тебя. Я злюсь на себя. На то, что поверил дяде. На то, что не искал тебя. На то, что потерял семь лет.
Анна обернулась к нему. В глазах стояли слёзы, но она не плакала.
— Может, не надо возвращать эти годы. Может, просто начать жить сегодняшним днём.
Максим кивнул. Поднял руку, коснулся её щеки — неловко, осторожно, будто боялся, что она исчезнет.
— Я попробую.
— Я тоже.
За окном темнело. Дети гонялись друг за другом по коридору, смеялись, шумели. Борщ на плите кипел, пахло укропом и чем-то домашним. Обычный вечер. Первый из тех, что больше не надо было бояться.
Анна вернулась к плите. Максим — к машинке. Но между ними больше не было стены.
Дочка прибежала с новым рисунком. Мальчик попросил помочь достать конструктор с верхней полки. Максим отложил отвёртку, пошёл с ним. Анна слышала их голоса.
Она улыбнулась.
И поняла: они будут нормальными. С прошлым, которое не вычеркнуть, и будущим, которое можно построить заново.
Максим вернулся, сел за стол, посмотрел на неё.
Слов не надо было.
Миллионер нанял скромную учительницу для сына. Спустя год конкуренты рвали на себе волосы от зависти