Вера стояла в коридоре с пакетом хлеба в руках. За дверью голос Антонины Степановны звучал громко, весело — совсем не так, как обычно, когда она стонала и требовала судно.
— Кристиночка, документы в среду заберёшь у нотариуса. Всё готово. Главное, чтоб эта деревенская дура не пронюхала до последнего. Пусть ещё поработает, а там — хоть на улицу.
Пакет выскользнул из рук Веры. Хлеб покатился по полу. Она не подняла его.
— Тётя Тоня, ты гений, — смеялась Кристина в трубке. — Они же поверили, что ты совсем не можешь ходить!
— А я и не могла. Два месяца точно. А потом начала вставать — ну и что? Зачем напрягаться, если можно полежать? Пусть Верка старается, она для этого и существует.
Вера прислонилась к стене. Сердце колотилось так, что в висках стучало. Пятнадцать лет в общежитии. Два года ухода за этой женщиной. Подмывание, кормление с ложки, бесконечная стирка простыней. Всё ради обещанной квартиры.
И всё это — ложь.
Вера вошла в комнату. Антонина Степановна лежала на кровати с телефоном у уха, но поза была слишком расслабленной. Увидев невестку, она дёрнулась и быстро попрощалась с Кристиной.
— Ты чего так рано? — голос сразу стал слабым, больным.
Вера молча подошла к кровати и присела на корточки. Наклонилась, просунула руку под матрас и вытащила трость. Старую, деревянную, потёртую.
— Верка, ты что себе позволяешь…
— Заткнись, — сказала Вера тихо и положила трость на одеяло. — Вставай. Сама.
Антонина Степановна побледнела.
— Я не могу. Ты с ума сошла?
— Ты можешь. Два месяца уже можешь. Я всё слышала. Про Кристину, про дарственную, про то, что я для тебя существую только чтобы задницу тебе подтирать.
Свекровь сжала губы. Вера видела, как на её лице борются злость и страх. Злость победила.
— Ну и что? Это моя квартира, кому хочу, тому и отдам. Ты думала, я тебе, деревенщине, жильё оставлю? Ты мне вообще никто.
— Никто, — повторила Вера. Голос её был ровным, но руки дрожали. — Два года я тебе никто. Когда по ночам простыни меняла. Когда ты орала на меня за остывший суп. Когда я на последние покупала тебе творог, потому что ты деликатесов захотела.
— Я тебе обещала квартиру!
— Ты мне врала. Два года врала. А я верила, как дура.
Вера встала, достала телефон и набрала номер. Антонина Степановна попыталась сесть, но Вера шагнула к ней так, что та замерла.
— Кристина? Это Вера. Через час вещи твоей тёти будут стоять у подъезда той самой сталинки, которую она тебе подарила. Забирай. И её забирай тоже.
Она сбросила вызов.
— Ты что творишь? — Антонина Степановна схватилась за трость и попыталась встать. Встала. Ноги держали её уверенно. — Олег тебя за это убьёт!
— Пусть попробует.
Вера открыла шкаф, достала чемодан и начала складывать вещи свекрови. Халаты, тапочки, лекарства. Всё то, что она стирала, гладила, раскладывала каждый день.
— Ты останешься ни с чем! — кричала Антонина Степановна. — Сдохнешь в этой норе, как последняя нищенка!
— Зато без тебя, — ответила Вера и застегнула чемодан. — Одевайся. Через полчаса уезжаешь.
Антонина Степановна схватила трость обеими руками.
— Ты пожалеешь, что связалась со мной.
— Я уже пожалела. Два года назад надо было послать тебя сразу.
Олег ворвался через двадцать минут. Влетел с красным лицом, с перекошенным ртом. Кто-то из соседей успел ему позвонить.
— Что происходит? Мать говорит, ты её выгоняешь!
Вера сидела на раскладушке и смотрела в окно. Чемодан стоял у двери. Антонина Степановна сидела на стуле с тростью в руках — молча, сжав губы.
— Твоя мать два года меня дурачила, — сказала Вера, не оборачиваясь. — Прикидывалась беспомощной, а сама давно ходит. И квартиру подарила Кристине. Вот пусть Кристина теперь и ухаживает.
— Это семейное дело! Ты не смеешь!
Вера повернулась к нему.
— Не смею? А когда я по ночам вставала к твоей матери — ты где был? Когда она орала на меня за недосоленный суп — ты что делал? Телевизор смотрел. Вот и иди теперь смотри его у Кристины.
— Это моя комната!
— Была. Теперь моя. Я тут работала, пока ты по рейсам мотался и делал вид, что у тебя нет семьи.
Вера встала, подошла к шкафу и швырнула ему спортивную сумку.
— Собирайся. Или вали так.
Олег посмотрел на мать. Антонина Степановна молчала — впервые за два года она не знала, что сказать. Сын ждал от неё оправданий, объяснений, но она только сжимала трость и смотрела в пол.
— Мам, ну скажи ей! Скажи, что всё не так!
— А как? — Вера усмехнулась. — Как по-другому? Может, расскажешь сыну про трость под матрасом? Про то, как ты ночами в туалет сама ходила, пока я спала? Про то, как планировала нас выставить из квартиры, которую мне обещала?
Антонина Степановна резко встала.
— Пошли, Олег. Нечего тут с этой стервой разговаривать. Кристина нас заберёт.
Они ушли через десять минут. Вера стояла у окна и смотрела, как Олег тащит чемодан к подъехавшей машине. Кристина выскочила из салона, что-то кричала, размахивала руками. Антонина Степановна шла медленно, опираясь на трость, но спина была прямая.
Вера не чувствовала ни жалости, ни злости. Только пустоту там, где раньше была надежда.
Через две недели позвонила Кристина. Вера не стала блокировать номер — просто не брала трубку. На пятый раз всё-таки ответила.
— Чего тебе?
— Слушай, нам надо договориться, — голос Кристины был нервным, срывающимся. — Тётя Тоня совсем слегла. Врачи говорят, настоящий инсульт теперь. Ей нужен постоянный уход, а я не могу, у меня клиенты, сделки…
— Наймёшь сиделку.
— Ты не понимаешь, это очень дорого! Я плачу за её лекарства, за врачей. У меня самой кредиты, ипотека…
— Продай квартиру.
— Какую квартиру?
— Ту, которую она тебе подарила. Продай и нанимай хоть десять сиделок.
Кристина замолчала. Потом выдохнула.
— Я не могу её продать. Там документы… сложные. Тётя хочет переоформить обратно на Олега, но нотариус говорит, нужны твои подписи, ты же жена…
— Не нужны, — перебила Вера. — Я подала на развод. Через месяц всё будет готово. И никаких подписей я ставить не собираюсь.
— Вера, ну будь человеком! Она же умирает!
— Два года назад, когда я её в туалет таскала, — я тоже умирала. Только медленно. А ты где была? Занята была. Вот и будь занята дальше.
Вера положила трубку.
Прошёл месяц. Вера получила свидетельство о разводе — Олег не явился на заседание, расписались заочно. Она сидела в комнате с этой бумажкой в руках и смотрела на печать. Пятнадцать лет брака закончились одним штампом.
И ей было всё равно.
Она убрала свидетельство в ящик стола, надела куртку и вышла на улицу. Шла не спеша, без цели. Просто шла и смотрела по сторонам. Город был серым, холодным, но в этой серости было что-то успокаивающее. Никто её не ждал. Никто не требовал. Никто не врал.
У магазина возле остановки она столкнулась с Тамарой.
— Верка! Ну ты даёшь, совсем пропала. Как дела?
— Нормально.
— Слышала, ты развелась?
— Да.
Тамара помолчала, разглядывая её.
— А ты вроде… не убитая. Даже наоборот.
— Просто высыпаюсь теперь.
— Ну и правильно. Мужик, который в трудный момент сбежал, — он и не мужик вовсе.
Они постояли ещё немного, поговорили о работе, о погоде. Потом разошлись. Вера шла домой и думала, что Тамара права. Олег сбежал, как только стало неудобно. Не защитил, не поддержал, даже не попытался разобраться. Просто исчез — и всё.
Зато теперь он с матерью и Кристиной разбирается с наследством, которого, по сути, уже нет.
Ещё через неделю в дверь позвонили поздно вечером. Вера выглянула в глазок. На пороге стоял Олег. Один, помятый, с опущенными плечами.
Она открыла дверь, но цепочку не сняла.
— Чего тебе?
— Поговорить надо.
— Не о чем.
— Мать совсем плохая. Кристина отказалась за ней ухаживать. Я не справляюсь. Вера, ну помоги…
— Нет.
— Я понимаю, ты злишься. Но она же мать. Она старая, больная…
— Два года назад она была не настолько больная, чтобы не обмануть меня. А ты был не настолько занятой, чтобы не посмотреть в мою сторону хоть раз. Так что идите оба к Кристине. Она вам теперь и дочь, и невестка.
— Кристина съехала. Сказала, что не подписывалась на это.
Вера усмехнулась.
— Вот и славно. Значит, вы с матерью теперь вдвоём. Как мы с тобой пятнадцать лет жили в общежитии. Только у меня хоть надежда была. А у вас — ничего.
Она закрыла дверь. Олег постоял за ней, потом медленно пошёл прочь. Шаги стихли.
Вера прислонилась спиной к двери и закрыла глаза. Руки дрожали — не от страха, от напряжения, которое копилось два года. Она медленно разжала пальцы, вздохнула.
Прошла в комнату, включила свет. Кресло у окна, стол, раскладушка. Всё то же самое. Тесная комната в общежитии, где она прожила пятнадцать лет. Ничего не изменилось — ни обои, ни скрипучий пол, ни вид из окна на серый двор.
Но что-то изменилось внутри.
Вера подошла к окну. Внизу горели фонари, светились окна в соседних корпусах. Где-то кто-то готовил ужин, где-то смотрели телевизор, где-то ругались или смеялись. Жизнь шла своим чередом — без обещаний, без обмана, без фальшивых надежд.
На подоконнике стоял старый фикус в треснувшем горшке — тот самый, что она купила пятнадцать лет назад. Листья были зелёными, живыми. Он рос здесь, в этой тесноте, и не жаловался.
Вера провела рукой по листу и усмехнулась.
— Ничего, — сказала она вслух. — Проживём.
Утром она проснулась от тишины. Никаких стонов, никаких требований принести судно, подать воды, поправить подушку. Просто тишина — такая плотная, что закладывало уши.
Вера встала, умылась, оделась. Посмотрела на себя в зеркало. Осунувшееся лицо, седые пряди, глубокие морщины. Сорок два года, а выглядит старше. Два года жизни, украденные ложью.
Но эти два года закончились.
Она взяла сумку и вышла из комнаты. Закрыла дверь на ключ — просто, без оглядки. Спустилась по лестнице, вышла на улицу. Ноябрьский ветер ударил в лицо, но она не поёжилась. Пошла на остановку, села в автобус. Ехала на работу и смотрела в окно.
Город просыпался. Люди спешили по своим делам. Никто из них не знал, что она пережила. Никто не знал, что она потеряла два года жизни ради квартиры, которую ей никто не собирался отдавать.
Но это было уже неважно.
Вера вышла на своей остановке и пошла к столовой. Впереди был обычный день: кастрюли, пар, сотни порций. Тяжёлая работа, после которой ломит спину и гудят ноги.
Зато это была её работа.
Больше никому она ничего не должна.
Вечером, уже дома, Вера достала из ящика стола свидетельство о разводе. Посмотрела на печать, на дату. Потом сложила бумагу и убрала обратно.
В дверь никто не стучал. Телефон молчал. За окном зажглись фонари.
Вера села в кресло, взяла книгу. Страницы шелестели тихо. В комнате было тепло. Снаружи завывал ветер, но сюда он не доставал.
Она читала и чувствовала, как напряжение медленно уходит из плеч, из шеи, из сжатых челюстей. Впервые за два года она могла просто сидеть и ничего не делать. Не прислушиваться к стонам. Не вскакивать по первому зову. Не бежать с судном, с лекарствами, с едой.
Просто жить.
Где-то далеко, в той самой сталинке, Олег менял постельное бельё своей матери и, наверное, проклинал тот день, когда не защитил жену. Где-то Кристина считала расходы на сиделок и жалела, что связалась с чужим наследством. Где-то Антонина Степановна лежала в кровати и понимала, что осталась совсем одна.
А Вера сидела в тесной комнате общежития, читала книгу и не жалела ни о чём.
Она отдала два года чужой жадности и чужой лжи.
Но остальная жизнь принадлежала только ей.
— Твои деньги должны приносить пользу! Оплати учебу моих внуков! — свекровь решила, что я буду содержать детей ее старшего сына