— ПУСТЬ ТВОЯ МАМА ДАЁТ ТЕБЕ КВАРТИРУ! Моя — только моя! — Жанна положила папку с документами на стол.

— Никакого общего имущества не будет. Слышишь? Эта квартира была моей до тебя — и моей же останется.

Жанна сказала это спокойно, почти буднично, но именно такой тон всегда был самым опасным. Андрей сразу это понял — и всё равно остался стоять посреди кухни, как человек, который зачем-то зашёл не в ту дверь и теперь не знает, как выйти, не уронив лицо.

— Ты с утра решила начать? — он попытался усмехнуться, но улыбка вышла кривой. — Даже чай не допили.

— А что тянуть, — Жанна кивнула на стол, где между кружками с мутным налётом от вчерашнего вечера лежали его ключи. — Всё давно назрело. Просто раньше ты делал вид, что не слышишь.

За окном серело. Мокрый снег лепился к подоконнику, как грязная вата, машины внизу буксовали, ругались сигналами. В квартире было тепло, но ощущение было такое, будто кто-то открыл форточку внутри — и сквозняк гулял между словами.

— Жан, — Андрей вздохнул, — ну опять ты за своё. Мама просто сказала…

— Вот! — она резко обернулась. — С этого места давай подробнее. Не ты сказал. Мама. А ты, как всегда, кивнул.

Он пожал плечами — жест знакомый, отработанный, как защита от лишних разговоров.

— Она переживает. Она не со зла. У неё свои представления…

— У неё — да. А у тебя есть? — Жанна подошла ближе, опёрлась ладонями о край стола. — Или ты так и будешь жить по её инструкциям, просто меняя женщин и адреса?

Он дёрнулся:

— Ты перегибаешь.

— Нет, — тихо ответила она. — Я наконец перестала.

Она отвернулась, включила воду, долго мыла чашку, будто пыталась стереть не налёт, а накопившееся раздражение. Говорила, не глядя:

— Вчера ты при ней сказал, что я «жадничаю». Это твои слова. Не её. Ты хоть понимаешь, как это звучит?

— Я не так сказал…

— Ты сказал ровно так, — перебила она. — И сделал это намеренно. Чтобы я начала оправдываться. Перед кем? Перед твоей матерью. В своей же квартире.

Андрей прошёлся по кухне, остановился у окна.

— Ты слишком остро всё воспринимаешь.

— А ты слишком удобно живёшь, — отрезала Жанна. — Всегда между. Между мной и ней. Между «я не при делах» и «ну так принято».

Она вытерла руки полотенцем, села, придвинула к себе стул.

— Давай без истерик. Просто разложим всё по пунктам. Ты любишь факты.

Он напрягся. Уже знал: если она говорит таким голосом — разговор будет долгим.

— Квартира — моя. Куплена до брака. Машина — родителей. То жильё, куда ты так хочешь «прописаться» — от дедушки. Ты здесь кто? Гость? Муж? Или временный пользователь?

— Я твой муж, — сказал он резко. — Или ты забыла?

— Муж — это не статус в паспорте, — спокойно ответила она. — Это когда ты берёшь на себя ответственность, а не только права.

— Я работаю! — он повысил голос. — Я деньги приношу!

— На свои расходы, Андрей. И то не всегда, — она посмотрела прямо. — А всё остальное — на мне. И ты это знаешь.

Он замолчал. Потом выдавил:

— Я тут многое делал. Ремонт помогал. Шкаф собирал.

Жанна усмехнулась, без злости — устало.

— Прямо подвиг. Можно медаль выдать и повесить на дверцу.

— Зачем ты издеваешься?

— Потому что ты всерьёз считаешь это вкладом, — ответила она. — И это пугает.

Она встала, прошлась по кухне, остановилась у холодильника, потом вернулась.

— Понимаешь, я долго пыталась быть удобной. Молчала. Улыбалась. Объясняла себе, что «ну это же семья». А по факту — каждый раз слышала одно и то же: «давай оформим», «так будет честно», «маме так спокойнее».

— А тебе не должно быть спокойно? — вспылил он.

— Мне должно быть безопасно, — сказала она. — А с вами я всё время как на допросе.

Он сел. Резко. Сгорбился.

— Ты меня обвиняешь в том, что я хочу быть мужиком?

— Я обвиняю тебя в том, что ты хочешь выглядеть им, не становясь, — ответила Жанна. — Если твоё чувство собственного веса держится на бумажках — это твой внутренний провал. Не мой.

Он сжал губы.

— Ты жестокая.

— Нет. Я честная. Впервые за долгое время.

Она замолчала, посмотрела на него внимательно. Вспомнила, как три года назад он казался надёжным — спокойный, без вредных привычек, с правильными словами. Тогда ей казалось: вот он, взрослый человек. Сейчас перед ней сидел мужчина, который так и не решил, с кем он — с женой или с маминым голосом в голове.

— Скажи честно, — тихо спросила она. — Если бы у меня ничего не было. Ни квартиры, ни машины. Ты бы так же рвался всё «делить»?

Он не ответил. Даже не попытался.

— Вот, — кивнула она. — В этом и весь разговор.

Жанна подошла к шкафу, достала папку с документами, положила на стол. Не бросила — аккуратно, как хирург инструменты.

— Это всё, — сказала она. — Всё, из-за чего вы со мной воюете. Бумаги. Не чувства. Не отношения.

Он смотрел на папку, будто она могла взорваться.

— Мне надоело жить с ощущением, что я кому-то что-то должна только за то, что у меня есть, — продолжила она. — Я не для этого работала, не для этого терпела, не для этого вытаскивала себя.

— И что ты предлагаешь? — глухо спросил он.

Она вдохнула. Медленно.

— Сегодня мы договоримся, как жить дальше. Без твоей мамы. Без намёков. Либо мы честно смотрим друг на друга — либо перестаём изображать семью.

Он поднял глаза. В них мелькнул страх — быстрый, почти детский.

— Ты меня выгоняешь?

— Я предлагаю разговор, — ответила она. — Настоящий. А дальше — как получится.

Она отвернулась к окну. За стеклом кто-то поскользнулся, выругался, поднялся и пошёл дальше.

Андрей сидел на краю дивана, будто его посадили туда временно — без права обживаться. Куртку так и не снял, только расстегнул молнию. Руки держал между коленями, сцепив пальцы, и время от времени смотрел на них, словно надеялся увидеть подсказку.

Жанна стояла у окна. С улицы тянуло сыростью, и свет был неприятный — серый, плоский, как в коридоре поликлиники. Она не оборачивалась.

— Давай продолжим, — сказала она. — Сейчас. Не потом.

— Я слушаю, — глухо ответил он.

Она повернулась, прислонилась спиной к подоконнику.

— Андрей, мне нужно понять одну простую вещь. Ты вообще когда-нибудь был на моей стороне? Не в словах. В поступках.

Он дёрнулся.

— Я всегда был с тобой.

— Нет, — спокойно возразила она. — Ты всегда был между. Это разные вещи.

Он поднялся, прошёлся по комнате, задел плечом стул.

— Ты всё упрощаешь. В жизни так не бывает. Есть родители, есть обязательства…

— У тебя — есть. У меня — нет, — перебила она. — Потому что мои родители не лезут. Они не обсуждают, как мне жить. Не считают, что имеют право на моё.

— Им просто повезло с тобой, — огрызнулся он.

— А тебе — повезло со мной, — ответила она. — И ты этим пользовался.

Он остановился.

— Ты правда считаешь, что я с тобой из-за квартиры?

Жанна помолчала. Потом сказала:

— Я считаю, что без неё ты бы не стал так за неё держаться.

Он отвернулся.

— Ты знаешь, как я жил до тебя? — спросил он. — Комната в коммуналке, вечные соседи, вечные разговоры, кто кому должен. Я просто не хочу туда возвращаться.

— А я не хочу превращаться в твой спасательный круг, — сказала она. — Я не обязана закрывать твои старые страхи.

Он резко обернулся:

— Ты говоришь так, будто я тебе чужой.

— А ты ведёшь себя так, будто я тебе должна, — ответила она. — Это ещё хуже.

Он сел обратно, уронил голову на руки.

— Я не умею по-другому, — глухо сказал он. — Меня так учили. Что семья — это когда всё общее.

— Тебя учили брать, — сказала Жанна. — А не договариваться.

Она подошла, села напротив. Близко, но не касаясь.

— Послушай меня внимательно. Я устала быть сильной за двоих. Устала объяснять очевидное. Устала чувствовать себя жадной только потому, что не хочу раздавать то, что заработала.

Он поднял глаза.

— И что теперь?

— Теперь ты поживёшь отдельно, — сказала она. Ровно. Без пафоса. — Не как наказание. Как факт.

Он усмехнулся — нервно.

— Красиво сказала. А по сути — выставляешь.

— По сути — даю тебе возможность понять, кто ты без меня, — ответила она. — И мне — понять, кто ты для меня.

Он молчал. Потом медленно кивнул.

— Хорошо. Я уйду.

— Сегодня, — уточнила она.

— Сегодня, — повторил он.

Он встал, пошёл в комнату. Начал собирать вещи — не суетясь, но и не медля. Складывал аккуратно, словно хотел доказать, что контролирует ситуацию. Жанна сидела на кухне, слушала, как открываются ящики, как шуршат пакеты. Внутри было пусто и спокойно — пугающе спокойно.

Он вышел с двумя сумками, остановился в коридоре.

— Я позвоню, — сказал он, не глядя.

— Когда будешь готов говорить без требований, — ответила она.

Дверь закрылась. Без хлопка. Почти вежливо.

Первые дни прошли странно легко. Квартира действительно стала больше. Тише. Никто не разбрасывал вещи, не задавал лишних вопросов, не вздыхал демонстративно. Жанна работала, ездила по делам, вечером включала свет во всех комнатах — просто потому что могла.

Она не ждала звонка. Она проверяла себя: не тянет ли, не ноет ли внутри. Нет. Было ровно.

Через две недели он позвонил.

— Можно встретиться?

— Можно, — ответила она после паузы.

Они встретились в небольшом кафе у метро. Андрей выглядел иначе — похудевший, собранный, без привычной расслабленности. Говорил сразу, без предисловий:

— Я снял жильё. Сам. И понял одну вещь. Я всё время жил с ощущением, что мне должны. И злился, когда не давали.

Она слушала.

— Я говорил с мамой. Сказал, что её мнение — это её мнение. Что ты мне ничего не обязана. Мы поругались. Сильно.

— И? — спросила Жанна.

— И я ушёл, — ответил он. — Впервые.

Она кивнула.

— Я хочу попробовать заново, — сказал он. — Без давления. Без оформления. Просто быть с тобой.

Жанна долго молчала. Потом сказала:

— Я согласна встречаться. Не жить вместе. Не обещать. Смотреть.

Он улыбнулся — осторожно.

Они действительно начали встречаться. Кофе, прогулки, разговоры. Он старался, слушал, не перебивал. Иногда ловил себя на старых интонациях — и останавливался. Жанна видела это. Ценила.

Прошёл месяц.

Однажды вечером он зашёл к ней — по её просьбе, забрать документы, которые случайно остались. Был вежлив, собран. Сел на кухне, ждал, пока она найдёт папку.

И тут раздался звонок.

Она увидела его лицо — он побледнел.

— Мама, — сказал он и, не глядя на Жанну, взял трубку.

Разговор был короткий, но громкий. Он оправдывался. Объяснял. Снова оправдывался.

Жанна стояла в дверях и смотрела, как знакомая сцена разворачивается без неё.

Он закончил, виновато улыбнулся:

— Извини. Она переживает. Говорит, что ты всё равно должна подумать… ну… о будущем. О справедливости.

Жанна медленно подошла, положила папку на стол.

— Вот теперь всё ясно, — сказала она.

— Жан, подожди, — он встал. — Это просто слова. Я же здесь. Я же стараюсь.

— Ты стараешься, пока не позвонили, — ответила она. — А потом снова становишься маленьким мальчиком между.

Он замер.