— Вера, вы понимаете, в какую семью лезете?
Маргарита Борисовна сидела напротив в их загородном доме и смотрела на меня, как на пятно на скатерти. Я приехала знакомиться с родителями жениха. Алёнка рядом сжалась, будто пыталась стать меньше.
— Ваша дочь, конечно, девушка симпатичная, но абсолютно безродная. Нет связей, нет образования приличного. Только эта ваша пекарня с запахом дрожжей. Понимаете, наша семья общается с предпринимателями, банкирами. А вы кто? Стряпуха.
Она произнесла это слово так, будто оно жгло язык.
Борис Аркадьевич, её муж, молчал и смотрел в тарелку. Павел нервно комкал салфетку.
— Мама, — Алёнка побледнела. — Ну зачем ты так?
— Я правду говорю. Пусть сразу знает своё место.
Я положила вилку. Встала. Взяла сумку.
— Алёна, пошли.
— Мам, подожди…
— Я сказала — пошли.
Мы ушли. Маргарита Борисовна смотрела нам вслед с улыбкой победительницы.
В машине Алёнка плакала, уткнувшись в окно. А я сжимала руль и думала только одно: что-то здесь не так. Слишком уж эта дама из себя аристократку корчит. Слишком громко.
Михалыч пришёл в пекарню поздно вечером. Я уже закрывалась, протирала прилавок.
— Вера Степановна, ты серьёзно хочешь копаться в чужом грязном белье?
— Хочу. Мне надо знать, кто такая эта Маргарита. Чутьё говорит — фальшивка.
Он взял деньги, которые я протянула. Немного, сколько смогла отложить. Покачал головой.
— Ладно. Только потом не жалей.
Через две недели он вернулся с папкой. Бросил её на стол.
— Читай. И подумай хорошенько, надо ли оно тебе.
Я открыла. Справка из архива — Рита Кузякина, посёлок Лесной, родители пили, сбежала с поддельным дипломом. Дальше фотографии из отеля — Маргарита Борисовна целуется с мужчиной. Станислав, банковский куратор их бизнеса. И последнее — банковские выписки. Она годами выводила деньги со счетов мужа. Для сына за границей, о котором Борис не знает. Рабочие на фабрике месяцами зарплаты не видели, а она деньги своему тайному ребёнку переправляла.
Я закрыла папку. Руки дрожали. В голове пульсировало: «А если Алёнка не простит? А если это разрушит её жизнь?»
Но потом вспомнила её лицо. Как она сжалась за столом. Как её назвали безродной.
Ресторан на берегу реки. Сто пятьдесят гостей, цветы, музыка. Алёнка в белом платье светилась счастьем. Павел не отпускал её руку.
Маргарита Борисовна сидела за главным столом в жемчугах. Улыбалась, принимала поздравления.
После первых тостов она взяла микрофон.
— Хочу сказать пару слов о невесте.
Зал затих. Я сжала сумку на коленях.
— Алёна — девочка милая, спору нет. Но скажу честно, Паша: полевой сорняк в букете роз всегда будет чужим. Я бы на твоём месте не торопилась записывать на неё имущество. Безродная она. Кровь дворняги рано или поздно вылезет.
Алёнка застыла. Лицо белое, как её платье. Павел дёрнулся, открыл рот, но слов не нашёл.
Я встала. Подошла к ведущему. Забрала микрофон.
— Маргарита Борисовна, можно я тоже слово скажу? О родословной поговорим.
Она обернулась. В глазах мелькнуло что-то похожее на страх.
Я достала папку.
— Вот справка. Рита Кузякина, посёлок Лесной. Родители работники Лесхоза, оба любили беленькую. Диплом поддельный. Вы ведь Маргарита Борисовна?
Она шагнула ко мне. Лицо перекосилось.
— Ты… ты что себе позволяешь?
— А это, — я достала фотографии, показала гостям, — вы со Станиславом. Отель, прошлый месяц. Ваш муж как раз в командировке был.
Борис Аркадьевич встал. Выхватил у меня снимки. Смотрел, и лицо его темнело.
— И последнее, — я положила на стол выписки. — Деньги с фабрики. Те, которых рабочие по полгода не видели. Вы их на счёт за границу переводили. Своему сыну. О котором никто не знал. Пока люди детей не могли прокормить.
Борис Аркадьевич смотрел на жену. Молчал. Потом сказал одно слово:
— Рита?
Маргарита попятилась. Жемчуг на шее дрожал.
— Боря, это неправда, она всё выдумала, эта… эта пекарша!
Он поднял руку. Она отшатнулась, споткнулась о край стула, упала. Павел бросился между ними.
— Отец, не надо!
Гости вскочили. Кто-то закричал. Я стояла с микрофоном в руке и смотрела, как их красивый мир трещит по швам.
Маргарита поднялась, зажимая разбитую губу ладонью. Посмотрела на меня с такой ненавистью, что стало холодно.
— Ты пожалеешь об этом, — прошипела она сквозь пальцы. — Я тебя уничтожу.
— Попробуй, Рита, — я сказала это тихо, но все услышали. — Только сначала объясни мужу, куда делись деньги.
Она развернулась и побежала к выходу. Борис Аркадьевич смотрел ей вслед, потом на выписки в руках. Потом на Станислава, который сидел в углу зала бледный, как мел.
— Ты? — голос Бориса был как удар. — Мой друг?
Станислав попытался встать, но не успел. Гости зашумели, кто-то начал звонить, вспышки телефонов, вскрики .
Алёнка подошла ко мне. Посмотрела так, будто видела в первый раз.
— Мама, зачем?
— Потому что ты моя дочь. И никто не смеет называть тебя безродной.
Алёнка собирала вещи три дня спустя. Я стояла в дверях и смотрела, как она складывает одежду в сумку.
— Ты всё разрушила, — она не оборачивалась. — Я могла быть счастливой. У нас с Павлом всё было нормально.
— Дочка…
— Не дочка. Ты выбрала свою правду вместо моей жизни. Думаешь, я тебе спасибо скажу?
— Она назвала тебя безродной при всех. Ты хотела жить с этим?
— Я хотела жить с Павлом! — она развернулась, и я увидела слёзы. — А теперь его отец под следствием, мать исчезла, всё рухнуло. И Павел на меня смотреть не может. Потому что я напоминаю ему об этом кошмаре.
Она застегнула сумку. Взяла куртку.
— Уезжаю к тёте Свете. Мне здесь больше делать нечего.
— Алён, подожди…
— Не звони мне. Мне нужно время.
Дверь закрылась. Я осталась одна в пустой квартире над пекарней.
Прошло два месяца. Алёнка не отвечала на звонки. Павел приходил раз — принёс конверт от отца. Деньги для рабочих, которым задолжали. Борис распродавал имущество, чтобы расплатиться. Маргарита сбежала за границу, к тому самому сыну, пока счета не заморозили окончательно. Станислав тоже исчез.
Рабочие с фабрики приходили в пекарню. Благодарили. Одна женщина плакала, благодарила за все.
— Вы нас спасли, Вера Степановна. Я внуку лекарства не могла купить. Эта стерва нас годами обирала, а мы молчали.
Я стояла за прилавком и думала: справедливость восторжествовала. Маргарита потеряла всё — репутацию, деньги, мужа. Борис платит по счетам. Рабочие получили свои зарплаты.
Но моя дочь молчит. И я не знаю, простит ли она меня когда-нибудь.
Вечером я закрывала пекарню, выключала свет. За окном шёл снег. Телефон молчал.
Я думала о том, что правда — штука дорогая. Иногда она стоит всего, что у тебя есть. Но если бы я могла вернуться в тот день, в ресторан, с микрофоном в руке — я бы сделала так же.
Потому что мою дочь никто не смеет называть безродной.
Свекровь орала, что я нищая, и толкнула меня. Но когда она увидела мою зарплату — рухнула в кресло как подкошенная