Николай упал со стремянки в среду, около полудня. Не рассчитал высоту, потерял равновесие в новом доме. Удар затылком о мрамор был глухим. Потом — темнота.
Очнулся через сутки в больнице. Голова раскалывалась, но он не открывал глаза — свет резал сквозь веки. Слух работал чётко. За дверью палаты говорили двое. Жанна, его жена. И Максим, управляющий из головного офиса.
— Своевременно, — голос Максима был негромким. — Если не очнётся, я через неделю оформлю доверенность. Переведём всё на мои счета.
— А если очнётся? — Жанна говорила раздражённо, не испуганно.
— Успеем. Главное — не тяни.
Николай лежал неподвижно. Пальцы не шевелились. Дышать было трудно. Но он понял: глаза открывать нельзя.
Через час пришёл его старый товарищ, врач. Николай едва пошевелил губами, когда остались вдвоём. Прошептал просьбу. Врач долго молчал. Потом кивнул.
К вечеру Жанна уже знала: муж в глубоком вегетативном состоянии. Почти не выходит.
Домой привезли через неделю. Уложили в спальне на втором этаже. Жанна зашла раз, поморщилась и вышла. Больше не возвращалась.
Зато приходил Максим. Они сидели этажом ниже, пили из хрустальных бокалов крепкие напитки Николая. Дверь приоткрыта, голоса слышно отчётливо.
— Магазины переоформим через подставных. Активы выводим через месяц.
— Долго, — Жанна цокнула языком. — Он залежался. Может, помочь ему… ускориться?
Максим хмыкнул.
— Не спеши. Всё законно, без лишнего шума.
Николай стиснул зубы. Внутри кипело. Снаружи — тишина.
— А дети куда? — спросил Максим.
— К его матери сплавлю. Или в интернат. Мне без разницы. Я им не нянька. Чужие дети мне не нужны.
Никита и Соня. Семь и девять лет. Николай не видел их с момента падения. Но слышал: Соня плакала по ночам. Тихо, чтобы мать не услышала.
Единственной, кто заходил каждый день, была Оксана. Уборщица. Работала у них четыре года. Николай почти не замечал её раньше. Молчаливая женщина лет сорока, всегда в сером халате.
Теперь она приходила дважды в день. Меняла бинты, проветривала комнату, поправляла одеяло. И разговаривала. Не как с мебелью. Как с человеком.
— Николай Иванович, погода хорошая сегодня. Дети во дворе. Соня рисует вам картинку. Я попросила её принести, когда закончит.
Днём в дом привели новую няню. Жанна нашла её через агентство. Молодая, крашеная, жующая жвачку.
Вечером Николай услышал, как Соня спускается по лестнице. Тихие шаги. Потом голос няни, резкий:
— Стой. Куда пошла?
— К папе хочу. Картинку нарисовала.
— Нельзя. Мать сказала — не беспокоить.
— Но он же…
— Он овощ. Не понимает ничего. Иди в комнату, не мешай.
Соня всхлипнула. Николай сжал кулаки под одеялом. Еле сдержался.
Потом по лестнице поднялась Оксана. Вошла в комнату. Села на стул рядом с кроватью. Помолчала.
— Николай Иванович, — начала она тихо.
— Я не знаю, слышите ли вы. Но я скажу. Ваши дети… они хорошие. Очень. Соня вчера спросила меня: «Оксана, а папа знает, что я его люблю?» Я сказала: знает. Она заплакала. Сказала, что боится, что вы не услышали.
Голос Оксаны дрогнул.
— А Никита… он не плачет. Он просто сидит в своей комнате и смотрит в окно. Молчит. Ему семь лет, а он уже научился молчать. Это неправильно.
Она замолчала. Николай чувствовал, как что-то сжимается внутри груди.
— Я не имею права вмешиваться, — продолжила Оксана. — Но я вижу, как с ними обращается эта новая няня. Грубо. Жанна Олеговна тоже. Вчера Соня пролила сок на стол, случайно. Жанна так на неё накричала, что девочка потом час пряталась в кладовке. Я её там нашла. Сидит, вся трясётся.
Оксана встала. Подошла к окну.
— Знаете, что Никита мне вчера сказал? «Оксана, а нас правда отдадут чужим людям? Мама говорила по телефону». Я не знала, что ответить. Соврала, что нет. Но он не поверил.
Она обернулась, посмотрела на неподвижного Николая.
— Если бы вы могли проснуться… если бы только могли… вы бы их защитили. Я знаю. Потому что они ваши. А дети чувствуют, когда их любят по-настоящему. Соня каждый вечер просит меня отнести вам её рисунки. Я приношу, кладу на тумбочку. Она верит, что вы их видите.
Оксана вытерла глаза рукавом.
— Простите. Наболело. Не должна была говорить.
Она вышла. Николай лежал и смотрел в потолок. Решение созрело мгновенно.
Ночью он позвонил врачу. Тот приехал через сорок минут. Вошёл тихо, через служебный вход.
— Камеры в доме есть? — спросил врач.
— Должны быть. Ставил систему безопасности два года назад. Запись идёт на сервер в кабинете.
— Доступ?
— У меня и у Жанны. Но она не знает, где сервер. Думает, это просто системный блок.
Врач кивнул.
— Тогда действуем быстро. Я завтра привезу адвоката. Скажем Жанне, что нужно оформить бумаги на случай твоего… ухода. Она клюнет. Приведёт Максима. И сама всё расскажет.
Николай сел на кровати. Ноги ещё слабые, но держат.
— Только одно условие. Я хочу, чтобы Оксана была рядом. Когда всё это закончится. Она единственная, кто остался человеком.
Утром Жанна накрасилась ярко. Максим приехал к десяти. Врач и адвокат — к одиннадцати.
Они сидели в гостиной. Адвокат разложил бумаги.
— Жанна Олеговна, если супруг не приходит в себя, нужна доверенность на управление имуществом. Вы как жена имеете право.
— Наконец-то, — Жанна потянулась за ручкой. — Где подписывать?
— Погодите. Объясните, зачем вам доступ ко всем счетам?
Максим наклонился вперёд:
— Бизнес нужно спасать. Если не вывести активы сейчас, через месяц всё рухнет.
— Вывести куда?
— За границу. Временно.
Адвокат записал.
— То есть вы хотите перевести деньги Николая без его ведома?
— Он в коме, — Жанна повысила голос. — Ему всё равно. Он даже детей не узнает.
— Детей, которых вы собираетесь сдать в интернат? — адвокат поднял взгляд.
Жанна побледнела. Максим вскочил:
— Откуда вы знаете?
Дверь в гостиную открылась. Вошёл Николай. Медленно. Бледный, но твёрдый.
Жанна застыла. Ручка упала на пол.
— Коля? Ты… как?
Николай остановился в дверях.
— Я слышал всё. Каждое слово. Две недели. Камеры писали каждый ваш разговор. Каждую угрозу моим детям.
Максим метнулся к выходу. В дверях стояли двое в форме. Адвокат поднял телефон:
— Полиция в курсе. Подделка документов, мошенничество, угрозы несовершеннолетним.
Жанна опустилась на диван. Руки тряслись.
— Коля, подожди. Это не я. Это Максим, он настоял…
— Заткнись, — Николай не кричал. Просто сказал тихо. — Ты хотела выбросить моих детей. Для меня ты теперь никто.
Её увели. Она кричала что-то про адвокатов и несправедливость. Николай не слушал.
Оксана стояла в дверях кухни. Он подошёл.
— Спасибо. Что не молчала. Что рассказала мне про них.
Она кивнула, не находя слов.
— Где дети?
— В саду. Я сказала, что сегодня придёт врач, чтобы не пугались шума.
— Позови их.
Соня и Никита вошли медленно. Соня прижимала к груди папку с рисунками. Никита шёл на шаг позади, опустив голову.
Они увидели отца — сидящего, живого — и замерли.
— Пап? — Соня прошептала. — Ты… встал?
Николай опустился на колени. Раскрыл руки. Соня бросилась к нему, уткнулась лицом в плечо, зарыдала. Никита стоял, сжав кулаки. Потом сделал шаг. Ещё один. И тоже обнял отца. Молча.
— Я никуда не уйду, — сказал Николай тихо. — Слышите? Никуда. Вы останетесь со мной. Всегда.
Соня всхлипывала. Никита молчал, но плечи его дрожали.
Оксана стояла у стены и тихо плакала, отвернувшись.
Жанну осудили условно — три года. Максима посадили на три. Половину бизнеса Николай продал. Оставил столько, сколько нужно для жизни без лишнего.
Дети снова начали смеяться. Соня рисовала каждый вечер. Никита заговорил — не сразу, но заговорил.
Оксана осталась. Но теперь не уборщицей. Просто человеком, который живёт рядом. Который заботится. Который понимает без слов.
Николай не делал громких предложений. Просто однажды вечером, когда дети уснули, он сказал:
— Останься. Насовсем. Не из благодарности. Просто потому что с тобой — правильно.
Она посмотрела долго. Затем кивнула.
Свадьбы не было. Расписались тихо, без гостей. Взяли детей и поехали на море.
В доме больше не было холода и чужих голосов. Была семья. Настоящая.
— Здравствуйте. Я жена Юры. Можно войти?..