Николай положил телефон на стол экраном вниз. Татьяна это заметила. Она всегда замечала.
— Тань, нам надо поговорить.
Она намазывала масло на хлеб, не поднимая глаз. Утро было обычным — серым, тихим. Только его телефон лежал неправильно. Уже три месяца подряд.
— Слушаю, — сказала она ровно.
Николай откашлялся. Поправил воротник рубашки. Говорил так, будто заучил.
— Понимаешь, времена другие. Люди по-новому живут. Каждый за себя отвечает. Я тут подумал… может, нам бюджет раздельный сделать? Ты свои деньги, я свои. Без этих… отчётов постоянных.
Татьяна отложила хлеб. Вытерла пальцы салфеткой. Медленно.
— То есть как это?
— Ну вот с новой получки начнём. Каждый сам за себя платит. За коммуналку — пополам. За продукты — кто купил. Честно же. И свобода какая-никакая у каждого будет.
Он ждал крика. Слёз. Упрёков. А Татьяна встала из-за стола, подошла к шкафу. Достала синюю папку с файлами. Положила перед ним.
— Открывай.
Внутри были чеки. Много чеков. Наклеенные на листы, с датами. Духи. Ресторан на Заречной. Холодильник. Постельное бельё. Адрес магазина, где всё купил. Суммы карандашом.
Николай побледнел.
— Это… откуда?
— Твои покупки. За последние три месяца. С той самой новой получки, про которую ты мне не сказал.
Руки у него задрожали. Он листал дальше. Там были не только чеки. Распечатки переводов. Фотография двери съёмной квартиры. Имя девушки — Вероника. Двадцать шесть лет. Продавец в строймагазине.
— Как ты… откуда у тебя…
— Я двадцать пять лет в торговле работаю, Коля. Половину продавцов в городе знаю лично. Ты думал, я просто чеки пробиваю? — Татьяна наклонилась вперёд, сложила руки на столе. — Ботинки твои итальянские я в октябре заметила. Потом телефон прятать начал. Потом по средам задерживаться стал — на том объекте, который ещё в сентябре закрыли.
Николай сглотнул. Открыл рот, но голос пропал.
— Я Вадиму с твоего участка позвонила. Он мне всё рассказал. Про повышение твоё. Про то, что теперь начальник участка с прибавкой приличной. Удивился, что я не в курсе.
Она говорила спокойно. Но пальцы сжимали край стола.
Николай попытался выпрямиться. Взять себя в руки. Перешёл в атаку.
— Хорошо. Отлично. Ты за мной следила, значит. Как за преступником. Ты вообще понимаешь, что это значит? У меня есть право на личную жизнь! Мы двадцать лет вместе — и что? Может, хватит уже? Люди меняются, Тань! Я не обязан перед тобой за каждую копейку отчитываться!
Голос его дрожал. От злости или страха — непонятно.
Татьяна не моргнула. Достала из папки ещё один лист. С печатью нотариуса.
— Квартира эта мне от тётки досталась. До свадьбы нашей. Она на мне полностью. Ты прописан, но прав на неё не имеешь никаких. Юрист подтвердил.
Лицо Николая стало серым.
— Ты… серьёзно это?
— Абсолютно. Ещё я нашла себе другую работу. Управляющая в новом торговом центре. Зарплата больше твоей вдвое. Выхожу с понедельника официально. Так что про раздельный бюджет ты правильно придумал, Коль.
Она встала. Подошла к прихожей. Там у двери стоял старый дорожный чемодан. Его чемодан. Татьяна открыла замок и выставила чемодан на площадку.
— Собрала вчера вечером. Пока ты у Вероники был. Ключи оставь на полке.
Николай вскочил. Голос сорвался.
— Ты что творишь?! Я тут двадцать лет живу! Двадцать лет! Ты не можешь меня просто выгнать! Куда я пойду?!
— К Веронике. Или сам что-нибудь снимешь. У тебя же теперь свобода и новая получка, — Татьяна стояла у открытой двери, держась за ручку. — Или к матери своей поезжай. Она всегда хотела, чтобы ты от меня ушёл.
Николай схватился за косяк. Лицо исказилось. Попытался перейти на жалость.
— Танюш, ну не надо так. Мы же можем спокойно поговорить. Я погорячился просто. Это всё ерунда. На работе давление, устал я. Не хотел тебя обидеть.
— Обсуждать нечего. Ключи клади и уходи. Мне на смену через час.
Он стоял, хватал ртом воздух. Потом развернулся, прошёл в комнату. Гремел ящиками. Что-то искал. Ругался себе под нос. Через пять минут вышел, швырнул ключи на полку. Схватил чемодан с площадки.
— Пожалеешь, — бросил он, не глядя на неё. — Одна останешься. На пороге пенсии. Кому ты нужна будешь?
Татьяна посмотрела ему в глаза.
— Себе нужна. Этого достаточно.
Дверь захлопнулась. Щелчок замка прозвучал громко, резко.
Татьяна прислонилась спиной к стене. Руки тряслись. Она сжала их в кулаки, разжала. Глубокий вдох. Выдох. Ещё раз.
Двадцать лет. Она отдала ему двадцать лет. Готовила, стирала, ждала с ночных смен. Терпела его мать, которая каждый праздник говорила, что он мог жениться лучше. Терпела его молчание, когда хотелось просто поговорить. Откладывала с зарплаты на его инструменты, на машину, на ремонт.
А он купил Веронике холодильник.
Татьяна прикрыла глаза. Первая слеза скатилась по щеке. Потом вторая. Она не вытирала их. Просто стояла у двери и плакала тихо, беззвучно.
Потом умылась холодной водой. Оделась. Взяла сумку и вышла на работу.
Через две недели Татьяна задержалась в торговом центре допоздна. Принимала товар, проверяла накладные. Вышла в десять вечера. На парковке было пусто и темно. Она шла к остановке, когда услышала знакомый голос.
— Тань! Татьяна, стой!
Обернулась. Николай. Он выскочил из-за угла здания, запыхавшийся. Куртка мятая. Щетина на лице.
— Откуда ты…
— Вадим сказал, где ты работаешь. Я весь день тут прождал. Тань, ну поговори со мной нормально хоть. Пожалуйста.
Она остановилась. Не подходила ближе.
— Говори.
— Я всё понял. Ошибся. Дурак был. Вера эта… она съехала. Как только узнала, что денег нет. Квартиру пришлось бросить, не на что платить. Я у матери теперь. На раскладушке сплю. Она с утра до вечера пилит. Говорит, что предупреждала меня. На работе все шутки шутят про меня. Коля-дурачок, молодую завёл, от жены ушёл.
Он шагнул ближе. Татьяна отступила.
— Тань, ну давай попробуем ещё раз. Я изменюсь. Честно. Вернусь, всё будет как раньше. Я больше не буду. Клянусь.
Татьяна смотрела на него молча. На мятую куртку. На грязные ногти. На жалкое выражение лица.
— Как раньше? — переспросила она тихо. — Это когда ты на мою зарплату жил? Когда я борщ варила, пока ты с друзьями пенное распивал? Когда ты мне про любовь последний раз говорил? Лет пять назад? Или десять?
— Тань, ну прости меня…
— Нет, — сказала она просто. — Не прощу. И не вернёшься ты. Живи с мамой. Или снимай что-нибудь. Мне всё равно.
Она развернулась и пошла к остановке. Николай крикнул ей вслед что-то про жестокость, про совесть. Но она не обернулась.
В автобусе Татьяна села у окна. Смотрела на ночной город. Огни витрин, редкие машины. В отражении стекла видела своё лицо. Усталое. Постаревшее.
Но своё.
Дома она разделась, повесила пальто на вешалку. Прошла на кухню. Села за стол, открыла ноутбук. Директор торгового центра просил до утра согласовать договор с новым поставщиком. Татьяна вчиталась в цифры, правила формулировки. Работа отвлекала. Не давала думать.
В час ночи закрыла ноутбук. Легла в постель. Одна. Широко раскинулась — некому было теснить её к краю. Некому храпеть рядом. Некому требовать завтрак к семи утра.
Тишина была оглушительной.
Татьяна лежала с открытыми глазами. Думала о том, что завтра новая планёрка. Что надо проверить отчёты. Что директор хвалил её за то, как она организовала работу склада.
Потом подумала о Николае на раскладушке в однушке его матери. О Веронике, которая сбежала, как только закончились подарки. О том, как он стоял на парковке и просил вернуться.
И впервые за две недели Татьяна улыбнулась в темноте.
Утром она проснулась раньше будильника. Оделась, накрасилась. В зеркале прихожей поймала своё отражение.
— Таня, с новой получки — раздельный бюджет, — проговорила она вслух и усмехнулась.
Получилось даже лучше, чем он предлагал. Теперь у неё своя жизнь. Своя зарплата и своя квартира, а главное своё утро без скандалов и упрёков.
А у него — раскладушка и мать, которая не даёт забыть, каким дураком он оказался.
Татьяна вышла из дома и закрыла дверь на ключ. Шла по улице спокойно, не спеша. Впереди была работа, новые планы.
И никто не спросит, когда она вернётся.
Жена узнала про деньги, которые муж прятал 5 лет и проучила его