Воскресное утро было солнечным и обманчиво спокойным. В кухне пахло свежемолотым кофе и горячими тостами. Катя, закутавшись в мягкий халат, аккуратно намазывала сливочный сыр на хлеб. Она старалась двигаться бесшумно, продлевая эту хрупкую тишину.
За большим столом уже восседали хозяева выходного дня: Людмила Степановна, свекровь, с гордой осанкой императрицы, и Николай Иванович, углубленный в газету. Они жили с молодой семьей вот уже пятый год, прочно обосновавшись в трехкомнатной квартире Кати. Привычный уклад напоминал тихую, но уверенную оккупацию.
Дмитрий, муж Кати, нервно перебирал ложку в пустой кофейной чашке. Его взгляд скользил по знакомой обстановке: мама, разворачивающая очередную конфету, отец, шумно перелистывающий страницы, жена, старающаяся быть невидимой. В горле стоял ком. Сегодня ему предстояло нарушить это шаткое равновесие.
— Людмила Степановна, вам тост? — спросила Катя, протягивая тарелку.
— Что? Нет, не хочу, — свекровь брезгливо поморщилась. — Суховат твой тост. А где икра? Вчера Дима принес отличную икорку, зернистую.
Катя взглянула на банку на середине стола. Её родители привезли её из Петербурга, дорогой гостинец.
— Она же на столе, — тихо сказала Катя.
Людмила Степановна протянула руку, взяла банку и, не спеша, стала накладывать икру на край своей тарелки, будто делая одолжение.
— Надо бы масло сливочное, а не этот сыр пластилиновый, — проворчала она, размазывая икру ножом. — Но сойдет.
Катя увидела, как несколько тёмно-серых икринок упали на скатерть. Свекровь даже не заметила. Дмитрий увидел это тоже. Его пальцы сжали ложку так, что костяшки побелели. Это был мелкий, но такой показательный жест. Равнодушное расточительство. Презрение к тому, что ценно для других.
— Мама, папа, — его голос прозвучал чуть хрипло. Он откашлялся. Все взгляды обратились к нему. — Нам с Катей нужно кое-что обсудить с вами. Серьезно.
Николай Иванович опустил газету, насторожившись. Людмила Степановна медленно доедала икру, не сводя с сына испытующего взгляда.
— Мы тут много думали, — Дмитрий начал, глядя на свои руки. — О будущем. Мы хотим… начать копить. Серьезно копить. На расширение семьи. На своего ребенка.
В кухне повисла пауза. Катя замерла, держа в руках нож. Она знала, что будет дальше, но от этой паузы у нее защемило под сердцем.
— Это хорошо, сынок, — первым нарушил молчание Николай Иванович, но в его голосе не было радости, была осторожность. — Ребеночек — это важно.
— Да, это замечательно! — оживилась Людмила Степановна, но её глаза сузились. — Только при чем тут «обсудить»? Копите на здоровье. Вам что, наша небольшая помощь мешает? Я же по дому помогаю.
Катя едва сдержала вздох. «Помощь» свекрови заключалась в критике уборки и перестановке вещей Кати по своему усмотрению.
— Дело не в помощи, мама, — Дмитрий поднял голову, и в его глазах появилась та твердость, которую он так долго искал в себе. — Дело в том, как мы ведем хозяйство. Стихийно. И мы решили, что с первого числа следующего месяца мы переходим на раздельный бюджет. Четкий, прозрачный.
Людмила Степановна перестала жевать.
— Это еще что за новости? — спросила она, и её голос стал холодным.
— Все просто, — продолжил Дмитрий, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — У каждого из нас будет своя карта. Общие расходы — коммуналка, крупные покупки — мы будем делить пополам через приложение. Отдельно. Я буду перечислять вам, родители, фиксированную сумму каждый месяц. На продукты, на ваши личные нужды. Определенную сумму. Вы будете сами планировать, что покупать.
Тишина стала абсолютной. Даже часы на стене будто затихли. Николай Иванович покраснел. Людмила Степановна медленно, очень медленно положила нож на тарелку. Звякнуло громко, как набат.
Она обвела взглядом стол, будто впервые видя его. Уставилась на холодильник, этот величественный символ общего довольства, из которого она могла брать всё что угодно и когда угодно. Её сыр, её колбаса, её фрукты. Её, Катины, йогурты, которые Людмила Степановна считала излишеством. Всё это теперь должно было обрести хозяина и ценник.
Лицо свекрови исказилось не от гнева, а от глубочайшего, искреннего непонимания. Она посмотрела на сына, как на предателя, произносящего абсурд.
— Сынок, — голос её дрогнул, но не от слёз, а от нарастающей, булькающей ярости. — А где еда?!
Это был не вопрос. Это был вопль о распаде мироздания. Как это — «где еда»? Она всегда была тут! В холодильнике! Бесплатная, общая, её по праву матери, хозяйки, старшей женщины в доме!
Катя наблюдала за этой сценой, чувствуя, как внутри у неё всё сжимается в тугой, холодный комок. Она встретилась взглядом с Дмитрием, увидела в его глазах мольбу и поддержку. Она сделала маленький, едва заметный вдох.
И пожала плечами. Легко, почти небрежно, как будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся.
— В магазине, Людмила Степановна, — прозвучал её тихий, но чёткий голос. Она не стала добавлять «как у всех». Это и так висело в воздухе. — В магазине.
Неделя, прошедшая после воскресного разговора, напоминала хождение по болоту. Поверхность была обманчиво спокойна, но каждый шаг грозиил засосать в трясину мелких столкновений.
Объявление Дмитрия Людмила Степановна восприняла не как новое правило, а как временное помешательство Кати, на которое её сын, конечно же, закрывает глаза. «Побузит и перестанет», — говорила она по телефону своей подруге, и Катя случайно слышала этот разговор из коридора.
Первый инцидент случился в среду. Катя, вернувшись после долгого рабочего дня и похода по врачам, мечтала о тишине и лёгком ужине. Накануне она купила себе дорогой козий сыр с трюфелем и груши — не для роскоши, а по настоятельной рекомендации гастроэнтеролога. Эти продукты были её личным лекарством и маленькой радостью в строгой диете.
Открыв холодильник, она не нашла ни сыра, ни груш. На полке лежала пустая тарелка с жирными следами и крошками. Рядом, в мусорном ведре, она увидела фирменную бумажную упаковку от сыра.
В столовой, перед телевизором, восседала Людмила Степановна.
— Людмила Степановна, вы не видели сыр, который лежал здесь, в фольге? И груши? — спросила Катя, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
Свекровь не оторвала взгляд от экрана.
— А, этот с плесенью? Да я попробовала кусочек. Не понравилось. Какая-то горечь. Выбросила, чтобы место не занимал. А грушки те сочные были, я их Димке оставила, он любит.
Катя закрыла глаза на секунду. Она представила, как та женщина, морщась, доедала её «невкусный» сыр, купленный на её же деньги по её личной карте. Деньги, которые она откладывала, отказывая себе в другом.
— Этот сыр стоил две тысячи рублей, — тихо сказала Катя. — Он был куплен по моему списку, для моей диеты.
— Ну вот, началось! — наконец оторвалась от телевизора свекровь. — Из-за какого-то сыра сцену устраиваешь! Я тебе на пенсию куплю, если уж так приспичило!
Катя не стала спорить. Она поняла: слова для Людмилы Степановны ничего не значили. Для неё существовал только факт: холодильник общий, а значит, всё внутри — её территория. Границы, очерченные Дмитрием, были для неё лишь дымовой завесой.
На следующий день Катя совершила тихий, методичный поступок. Она купила в интернет-магазине компактный, но вместительный холодильник-бар. Его доставили, когда родителей не было дома. Дмитрий молча помог занести и установить его в их спальне, в углу за креслом. Его лицо было мрачным. Он видел, к чему всё идёт, и чувствовал себя виноватым за эту необходимость.
Затем Катя сделала следующее. Она взяла магнитную белую доску для записей, купленную когда-то для планирования, и прикрепила её на дверцу большого холодильника. Аккуратным, почти каллиграфическим почерком она расчертила три колонки: «Продукты Л.С.», «Общие», «Продукты Кати». В колонку «Общие» она вписала «Молоко, хлеб, яйца, масло». В свою колонку — пока ничего. И повесила рядом магнит с колпачком от ручки.
Это был не просто акт отчаяния. Это была систематизация войны. Превращение хаотичного конфликта в регламентированное противостояние.
Вечером, когда семья собралась на кухне, первым доску увидел Николай Иванович. Он помолчал, хмыкнул и отвернулся, будто увидел нечто неприличное. Людмила Степановна заметила её позже, когда пошла за кефиром.
Она замерла перед холодильником, вчитываясь в надписи. Её спина напряглась. Медленно она повернулась к Кате, которая спокойно мыла посуду.
— Это что ещё за пасквиль? — голос свекрови зазвучал ледяными осколками. — «Продукты Л.С.»? Ты это про меня? Я теперь не член семьи, я какая-то «Л.С.» в твоей ведомости?
— Это для порядка, Людмила Степановна, — не оборачиваясь, ответила Катя. — Чтобы не возникало путаницы. Вы же согласны с раздельным бюджетом? Вот он, наглядный.
— Какой наглядный! — взорвалась свекровь. — Это хамство! В моём доме — таблички, как в общежитии! Или… — её взгляд метнулся в сторону приоткрытой двери спальни, где виднелся угол нового, белого агрегата. — Что это там? Это что, второй холодильник?!
Она стремительно пересекла кухню и распахнула дверь в спальню. Увидев новенький холодильник-бар, она издала звук, среднее между стоном и хриплым смехом.
— В моём доме — второй холодильник?! — закричала она, обращаясь уже ко Вселенной и к подошедшему на шум Дмитрию. — Я что, постоялец?! Мне теперь в коридоре питаться? Твоя жена меня в моей же квартире в угол загнала! Под замок от моих глаз спрятала!
Дмитрий стоял, сжав кулаки. Он видел лицо Кати — уставшее, бледное, но непоколебимое. Он видел истерику матери, которая была не болью, а театром одного актёра.
— Мама, это не твоя квартира, — тихо, но очень чётко сказал он. — Это квартира Кати. Купленная ею до брака. И этот холодильник — её личная собственность. Как и продукты в нём. Мы пытались до тебя достучаться по-хорошему. Не вышло.
Людмила Степановна онемела. Фраза «это квартира Кати» ударила её, кажется, сильнее всего. Она посмотрела на сына с таким недоумением и обидой, будто он говорил на незнакомом языке. Потом её взгляд упал на аккуратные строчки на магнитной доске. Этот холодный, бухгалтерский порядок был страшнее любой ссоры. Он означал конец. Конец её бесконтрольной власти над этим пространством, над этой едой, над этими людьми.
Она ничего не сказала. Молча развернулась и, громко хлопнув дверью в свою комнату, ушла. Но это было не поражение. Это была лишь пауза перед новой атакой. Война за холодильник только началась, и Людмила Степановна поняла, что правила игры изменились навсегда.
Тишина, воцарившаяся после сцены с холодильником, была густой и тягучей, как кисель. Людмила Степановна перешла к тактике пассивной агрессии. Она демонстративно не заходила на кухню, когда там была Катя, громко вздыхала, проходя мимо их спальни, и питалась теперь исключительно принесёнными Николаем Ивановичем из магазина дешёвыми пельменями и макаронами, будто морила себя голодом в знак протеста.
Но Катя чувствовала — это затишье обманчиво. Главный удар должен был последовать с другой стороны. И она не ошиблась.
В пятницу вечером Дмитрий вернулся с работы поздно, выглядел вымотанным. Он молча поужинал тем, что оставила ему Катя в его секции общего холодильника, помыл тарелку и направился в гостиную, где отец, как обычно, смотрел новости.
— Дима, зайди на минуту, — раздался спокойный, но не терпящий возражения голос Николая Ивановича. — Поговорить надо.
Дмитрий обменялся с Катей быстрым взглядом. В её глазах читалась тревога, в его — усталая готовность. Он кивнул и последовал за отцом в их комнату.
Николай Иванович закрыл дверь. Комната, которую занимали родители, была уставлена их старой мебелью, создавая ощущение чужеродного, плотно вмурованного в квартиру островка. Пахло лекарствами, лавандой и старыми книгами. Отец сел в своё кресло у окна, указывая сыну на табурет. Дмитрий предпочёл остаться стоять.
— Ну что, — начал Николай Иванович, закуривая дешёвую сигарету, хотя курить в доме было запрещено. — Довёл мать. Довёл до слёз. До истерики. Теперь она, можно сказать, на голодном пайке сидит, на моей нищенской пенсии. Красиво.
— Папа, вы получаете от меня больше, чем ваша пенсия, — холодно ответил Дмитрий. — И мы это обсудили. Это справедливая сумма на продукты и ваши нужды. А мамины слёзы — потому что ей отказали в праве распоряжаться чужим.
— Чужим? — отец выпустил струйку дыма. — Чьим это чужим, сынок? Твоим что ли? Мы же семья. Или ты уже настолько под каблуком у своей… супруги, что забыл, кто тебя на ноги поставил?
В груди у Дмитрия что-то ёкнуло, знакомое и гадкое. Чувство вины, щедро приправленное раздражением.
— Я ничего не забыл. И я благодарен вам. Но благодарность — это не пожизненная облигация. Я пять лет оплачиваю вашу жизнь здесь. Коммуналку, еду, лекарства, одежду. Разве этого недостаточно?
— Недостаточно, — отрезал Николай Иванович. Его голос потерял налёт показной усталости, в нём зазвенела сталь. — Потому что есть долги, которые деньгами не покрываются. Ты думаешь, мы с матерью должны быть счастливы, что ты нас приютил? Это твой долг. Твоя обязанность. А ты вместо того, чтобы выполнять её, устраиваешь бухгалтерию с приложениями и холодильниками.
— Какая обязанность? — Дмитрий чувствовал, как гнев поднимается по его горлу, горький и горячий. — Я взрослый человек, у меня своя семья. Вы — взрослые люди. Мы помогаем вам. Но мы не можем содержать вас полностью, отказывая себе во всём. У нас есть планы.
— Планы! — Николай Иванович усмехнулся, и это было неприятно. — На ребёнка копите? А кто на тебя копил, а? Кто вкалывал, чтобы ты в то самое училище поступил, которое тебе карьеру дало? Кто кроссовки тебе первые фирменные купил, когда у всех во дворе были? Чтобы ты не комплексовал? Ты всё это позабыл?
— Папа, это было двадцать лет назад! И кроссовки, и училище… Я благодарен! Но я отблагодарил вас сторицей!
— Ничего ты не отблагодарил! — отец резко встал, подошёл к старому комоду и выдвинул нижний ящик. Оттуда он извлёк потрёпанную, в клетку, общую тетрадь. — Вот. Считай, не отблагодарил.
Он швырнул тетрадь на стол перед Дмитрием. Тот, с плохим предчувствием, открыл её. Страницы были исписаны ровным, бухгалтерским почерком отца. Даты. Наименования. Суммы.
«1998 г. Кроссовки Nike для Димы (аналог 300 $ по курсу на тот момент). На сегодня с учётом инфляции и процентов — 150 000 руб.»
«2002-2005 гг. Репетитор по математике, 120 часов. Стоимость часа тогда — 500 руб. Итого 60 000 руб. С учётом роста стоимости услуг — 300 000 руб.»
«2006 г. Помощь в покупке подержанной «девятки» — 200 000 руб. (сумма с учётом морального износа и упущенной выгоды)»
Список тянулся дальше: куртка, компьютер, деньги на «первый взнос» за несостоявшуюся квартиру, которую они так и не купили… Каждая строчка была холодным, бездушным расчётом. Детство, юность, его потребности и их помощь — всё было переведено в рубли, умножено на какие-то фантастические коэффициенты и представлено как финансовый обязательство.
Дмитрия затрясло. Он смотрел на эти цифры, на этот циничный учёт, и внутри у него всё переворачивалось. Нежность, благодарность, теплота воспоминаний — всё это разбивалось о ледяную кладку этих колонок.
— Что… что это? — он с трудом выговорил, отрывая взгляд от тетради.
— Это счёт, сынок, — спокойно сказал Николай Иванович. — Наши инвестиции в тебя. Мы не просим вернуть всё. Мы просто показываем, что твоя помощь — это не одолжение с твоей стороны. Это возвращение долга. Малая часть долга. И потому требовать от нас «прозрачности», сажать мать на паёк — это верх неблагодарности. Ты должен. Понимаешь? Ты мне должен!
Последние слова он прокричал, ткнув себя пальцем в грудь, и его лицо, обычно сдержанное, исказила настоящая, неприкрытая злоба.
В Дмитрии что-то сорвалось. Годы давления, чувства вины, усталости от этой вечной роли «должника» вырвались наружу.
— Я ничего вам не должен! — его голос грохнул, заглушив даже телевизор в соседней комнате. — Вы что, жизнь мне продавали? Каждый кусок хлеба, каждую рубашку — в долговую расписку? Вы — мои родители! Это была ваша обязанность! А я… я пять лет своей жизни, свои деньги, свои нервы вкладываю в вас! И это, по-вашему, не в счёт? Это просто так? Нет, папа! Это ты мне должен! Должен сказать спасибо, что мы с Катей столько терпели! Должен уважать наши границы! Должен, чёрт возьми, хотя бы попытаться понять!
Он задыхался. Перед глазами стояли слёзы — не от обиды, а от бессильной ярости. Он видел, как отец отшатнулся от этого крика, но в его глазах не было раскаяния, только оскорблённое недоумение и злость.
Дверь в комнату распахнулась. На пороге стояла Людмила Степановна, бледная, и Катя, за её спиной, с лицом, выражавшим одновременно ужас и готовность броситься в бой.
— Дима! Как ты смеешь на отца кричать! — завопила свекровь.
Но Дмитрий уже не слышал её. Он посмотрел на отца, на эту дурацкую тетрадь, на мать, и понял одну простую, ужасную вещь. Диалог здесь невозможен. Они не слышат. Они только считают. Считают то, что дали, напрочь забывая о том, что забрали.
Молча, сгорбившись, он отстранил мать, прошёл мимо Кати в прихожую, натянул первую попавшуюся куртку и вышел из квартиры, громко хлопнув дверью.
В тишине, наступившей после его ухода, было слышно лишь тяжёлое дыхание Николая Ивановича. Катя, не сказав ни слова, повернулась и ушла в спальню, к тому самому маленькому холодильнику, который стал первой линией обороны в этой войне, где даже любовь и родство оказались переведены в сухие, безжалостные цифры.
Дмитрий вернулся под утро, пропахший холодным ветром и сигаретным дымом. Он не курил со студенчества, но в кармане старой куртки, как оказалось, завалялась пачка. Он молча разулся в прихожей, прошёл в ванную и долго стоял под шумом воды, пытаясь смыть с себя ощущение грязного, низкого скандала.
Катя не спала. Она лежала в темноте, слушая, как он осторожно открывает дверь, и чувствовала, как гнев и жалость борются в ней. Гнев — к тем, кто довёл его до этого состояния. Жалость — к нему самому, к этому сильному мужчине, которого система отцовских манипуляций снова сделала потерянным мальчишкой.
Утром в квартире царило ледяное перемирие. Все избегали друг друга. Людмила Степановна, бледная и с подтёкшим макияжем, вышла к завтраку, но лишь для того, чтобы демонстративно выпить стакан воды и удалиться. Николай Иванович не выходил из комнаты вовсе.
Тишину нарушил звонок в дверь около полудня. Звонок был настойчивый, длинный. Катя, работавшая за ноутбуком в спальне, вздрогнула. Дмитрий, который пытался сосредоточиться на отчёте, мрачно поднял голову.
— Кому бы? — тихо спросила Катя.
Дмитрий пожал плечами и пошёл открывать. За дверью стояла его сестра, Ольга, а следом — её муж Игорь, неся в руках подарочный пакет с тортиком. Лицо Ольги было залито симметричной, натянутой улыбкой «миротворца».
— Привет, братец! — звонко произнесла она, протискиваясь в прихожую и целуя Дмитрия в щёку. — Мама позвонила, сказала, у вас тут атмосфера как перед грозой. Решили заскочить, разрядить обстановку. Игорь, ставь торт в холодильник.
Игорь, молчаливый и всегда слегка смущённый, послушно направился на кухню. Ольга же, сбросив сапоги, прошла в гостиную, окидывая помещение владетельным взглядом. Её глаза на мгновение остановились на магнитной доске на холодильнике, губы скривились в гримаске, но она быстро восстановила улыбку.
— Катюша, а ты где? Выходи, не прячься! — крикнула она.
Катя вышла, чувствуя себя в своей же квартире незваным гостем. Она поздоровалась сдержанно. Ольга обняла её с такой силой, будто они были закадычными подругами.
— Ну, рассказывайте, что тут у вас случилось? — уселась Ольга на диван, устроившись поудобнее. — Мама в слезах, папа молчит как партизан. Дима хмурый. До меня дошли слухи про какой-то раздельный бюджет и холодильники. Да вы что, с ума сошли, дорогие мои?
Её тон был лёгким, почти шутливым, но в глазах читался жёсткий, оценивающий блеск.
— Мы просто установили границы, Оль, — устало сказал Дмитрий, садясь в кресло напротив. — И уважать их никто не хочет.
— Границы, границы, — взмахнула рукой Ольга. — Это же семья, а не два государства! Ну, допустим, мама перегибает палку с продуктами. Она же человек старой закалки. Нужно было мягче, по-семейному. А вы тут устроили… что? Голодомор? Бухгалтерию?
— Ей была предложена чёткая, достаточная сумма, — вступила Катя, садясь рядом с мужем. — И возможность самой решать, что покупать. Это нормальная практика.
— Нормальная для кого? — Ольга прищурилась. — Для чужих людей, может быть. А мама — она же вся в заботах, в переживаниях. Она не может думать о деньгах, у неё давление скачет! Ей нужна забота, а не финансовые отчёты.
Дмитрий тяжело вздохнул.
— Оль, мы не говорим о лишении заботы. Мы говорим о разумном распределении ресурсов. У нас тоже есть планы.
— Планы, планы, — Ольга снова перебила, и в её голосе зазвучала металлическая нота. — Знаешь, Дима, я всё понимаю. Но ты поставь себя на наше место. Меня, например. Мама звонит, рыдает, говорит, что вы её на улицу выставляете. И что мне делать? Бежать сюда успокаивать? У меня свои проблемы, ипотека, дети. Я не могу взять их к себе, у нас и так теснота. Получается, ты, вводя свои «границы», создаёшь проблему всем. Всей семье.
В комнате повисло молчание. Игорь, вернувшийся с кухни, смотрел в пол. Катя почувствовала, как её начинает слегка тошнить от этой логики. Проблема была не в нарушении границ, а в том, что эти нарушения перестали быть удобными для окружающих.
— Я предлагаю компромисс, — торжественно объявила Ольга, видя, что её слова попали в цель. — Раздельный бюджет — это, может, и правильно, но слишком резко. Мама не воспринимает. Давайте так: бюджет остаётся общим, как и было. Но чтобы Катя не переживала, что её обделяют, учёт будет вести я. Честно и непредвзято. Я буду вашим, так сказать, семейным бухгалтером. Раз в месяц сводку. Все чеки, все траты. И маме спокойно, и вам прозрачно. И мир в семье.
Она улыбнулась, довольная своим предложением. Оно казалось таким разумным, таким взрослым. Но Катя увидела ловушку сразу, с первого слова. Непредвзято? Ольга, которая с первого дня брака брата считала, что он «женился ниже своих возможностей»? Ольга, которая всегда поддерживала родителей в любом их капризе, потому что это был самый простой путь — успокоить их и переложить основную нагрузку на Диму?
Дмитрий колебался. Усталость и желание хоть какого-то замирения давали о себе знать. Предложение звучало логично.
— Я… не знаю, Оль. Нужно подумать.
— О чём думать? — Ольга засмеялась. — Мы же ради мира. Мама успокоится, перестанет плакать. Папа не будет рычать. Вы с Катей будете знать, что каждая копейка на счету. Идеально.
В этот момент из своей комнаты вышла Людмила Степановна. Увидев дочь, её лицо просияло настоящей, неподдельной радостью.
— Олечка, приехала! Родная моя! — она бросилась обнимать её. — Ты поговори с ними, вразуми! Они тут меня в гроб вгоняют!
— Мам, всё уладим, не переживай, — похлопала её по спине Ольга, бросая победный взгляд на брата. — Всё будет хорошо. Мы уже нашли решение.
Позже, когда родители удалились на кухню с Игорем пить чай с привезённым тортом, Ольга поймала момент и подошла к Дмитрию, который стоял у окна.
— Дима, слушай, — начала она тихо, но настойчиво. — Я понимаю, тебе тяжело. Но будь мужиком, а? Закрой эту тему. Пусть едят, что хотят. Пусть берут. Это же ерунда, в масштабах твоей зарплаты. Зато у нас с тобой будет мир в семье. А то знаешь, если ты их здесь не удержишь, они ко мне потянутся. А у меня… — она понизила голос до шёпота, — у меня с Игорем свои сложности, ипотека висит, доплачивать за них мне нечем. Ты же не хочешь, чтобы твоя сестра разорилась из-за твоих принципов? Подумай о близких.
Она потрепала его по плечу и ушла на кухню, к маме, оставив Дмитрия в полном смятении. Его сестра только что открыто признала, что её миротворчество — это попытка оградить собственный кошелёк. Ей был нужен не мир, а статус-кво, при котором все тяготы по-прежнему лежали на нём.
Катя подошла к нему и молча взяла его руку. Она не спрашивала. Она всё слышала из-за двери.
— Она предложила вести учёт, — глухо сказал Дмитрий.
— Я знаю, — ответила Катя. — И знаю, что в её учёте мои йогурты окажутся «ненужными излишествами», а трёхсотый крем для лица твоей мамы — «необходимой статьёй расхода». Это не решение, Дима. Это капитуляция. Только красиво упакованная.
Дмитрий закрыл глаза. Он чувствовал себя в капкане. С одной стороны — истеричная мать и отец с тетрадью долгов. С другой — сестра, манипулирующая чувством вины и семейным долгом. И посреди этого — Катя, его жена, и их будущее, которое он обещал защищать. И он понимал, что выбор, который он сделает сейчас, определит всё. Не просто быт. Саму суть их семьи.
Предложение Ольги повисло в воздухе нереализованной угрозой. Дмитрий, к неудовольствию сестры, так и не дал согласия, отделавшись уклончивым «мы подумаем». Ольга уехала, оставив после себя осадок тяжёлого недоразумения и недоеденный торт, который теперь, как немой укор, занимал полку в общем холодильнике.
Людмила Степановна же, не добившись победы через дочь, изменила тактику. Если её не считают хозяйкой, она станет жертвой. Самой несчастной, самой страдающей, на чьё бедственное положение нельзя будет закрыть глаза.
Инсценировка началась с малого. Она стала жаловаться на головокружение и слабость. Сидела в своей комнате приглушённым голосом, отказываясь от еды, которую приносил Николай Иванович, нарочито громко вздыхая, когда мимо проходила Катя.
— Всё, кончились силы, — слышала Катя её приглушённые стоны в телефонную трубку подруге. — Не знаю, что со мной. Сил нет, кусок в горло не лезет. Наверное, с голодухи. И некому стакан воды подать.
Катя и Дмитрий делали вид, что не замечают этого спектакля. Они строго придерживались правил: в воскресенье Дмитрий перевёл на карту отца оговоренную сумму. Николай Иванович, мрачнее тучи, сходил в магазин и заполнил их секцию холодильника дешёвыми сосисками, макаронами и банками тушёнки. Людмила Степановна смотрела на эти покупки с таким выражением, будто ей принесли падаль.
Кульминация наступила во вторник вечером. Катя как раз вернулась из аптеки, куда ходила за своими витаминами. В прихожей она столкнулась с соседкой по этажу, тётей Зиной, любившей посплетничать. Та смотрела на неё с неприкрытым любопытством.
— Катенька, а у вас там всё в порядке? — зашептала она. — Твоя свекровь, Людмила Степановна, такая бледная по подъезду шла, еле ноги волочит. Говорит, плохо ей очень. Вы бы присмотрели.
Катя поблагодарила её ледяной улыбкой и зашла в квартиру. Тишина. Затем из комнаты родителей донёсся приглушённый, но отчётливый стон, за которым последовал шум будто от падающего тела. Потом испуганный голос Николая Ивановича:
— Люда! Люда, что с тобой? Держись! Сейчас помощь вызову!
Катя закатила глаза. Она поставила пакет из аптеки и твёрдыми шагами направилась в гостиную. Дмитрий, услышав шум, вышел из кабинета, его лицо было искажено тревогой.
— Дима, скорее! — крикнул отец, выбегая из комнаты. — Маме плохо! Вызывай скорую!
Дмитрий, побледнев, потянулся к телефону. Но Катя была быстрее. Она спокойно взяла его руку.
— Подожди. Я посмотрю.
Она прошла в комнату родителей. Людмила Степановна лежала на кровати в мелодраматической позе, закинув руку на лоб. Она была бледна, но Катя заметила, как под сомкнутыми веками бегают зрачки.
— Людмила Степановна, что случилось? Где болит? — спросила Катя нейтрально.
— Всё… всё болит, — прошептала свекровь, не открывая глаз. — Слабость… темно в глазах… Голод, наверное… Заморили меня…
— Я вызываю скорую, — твёрдо сказал Дмитрий, появившийся в дверях. На этот раз Катя не стала его останавливать.
Приезд бригады стал спектаклем в спектакле. Людмила Степановна, заслышав звонок в дверь, застонала ещё жалостнее. Николай Иванович, встречая медиков, запустил свою программу: «Помогите, доктор! Жена чуть не потеряла сознание! Не ест ничего, сил нет! Всё из-за этих нововведений, на голодный паёк посадили!»
В квартиру вошли две женщины: врач лет пятидесяти, с усталым, умным лицом, и молодая фельдшер. Врач бегло окинула взглядом обстановку, остановившись на Кате и Дмитрии, которые стояли молча, и на рыдающей, по её мнению, Людмиле Степановне.
— Что случилось? — спросила врач, подходя к кровати.
Начался поток жалоб: головокружение, тошнота, слабость, потемнение в глазах, полное отсутствие аппетита. Всё подавалось с намёком на жестокое обращение. Николай Иванович не преминул вставить: «Еду свою отдельно хранят, холодильник под замком!»
Врач, не комментируя, измерила давление, послушала сердце, посветила в глаза фонариком. Показатели были почти идеальными для её возраста. Лёгкая тахикардия — от волнения.
— Когда последний раз ели? — спросила она.
— Да я… я почти ничего не ем… — слезливо ответила свекровь. — Сухарики чаем запью и всё…
Врач подняла взгляд и встретилась глазами с Катей. В её взгляде не было ни осуждения, ни симпатии. Была профессиональная усталость и любопытство.
— А где тут у вас этот… «закрытый» холодильник? — спросила она.
— Он не закрытый, — чётко сказала Катя. — Он просто отдельный. Общий — на кухне. Пожалуйста.
Она вышла из комнаты, и врач, кивнув фельдшеру остаться, последовала за ней. На кухне Катя показала рукой на большой холодильник, на дверце которого по-прежнему висела злополучная магнитная доска с колонками. Холодильник был забит. Секция родителей ломилась от сосисок, колбасы, сыра, йогуртов, купленных Николаем Ивановичем.
— Пациентка жалуется на недоедание и голодные обмороки, — сказала Катя спокойно, открывая дверцу. Её голос был лишён эмоций, как дикторский текст. — Вот их секция с продуктами. Можете осмотреть, нет ли признаков дистрофии или авитаминоза на основании содержимого.
Врач молча посмотрела на полки, заваленные едой. Её взгляд скользнул по доске, по аккуратным надписям. Потом она повернулась и пошла обратно в комнату. Катя последовала за ней.
— Ну что, доктор? — тревожно спросил Николай Иванович.
Врач собрала свой чемоданчик.
— Объективно — серьёзных нарушений не вижу. Давление в норме. Сердце бьётся ровно. Слабость и головокружение могут быть на нервной почве. Рекомендую покой, избегание стрессовых ситуаций и, — она сделала небольшую паузу, — регулярное, полноценное питание. Продукты для этого в доме имеются в достаточном количестве. Если состояние ухудшится — вызывайте. Всего доброго.
Она направилась к выходу. Провожать её вышла Катя. В прихожей, уже надевая куртку, врач задержалась на секунду. Она посмотрела прямо на Катю. В её усталых глазах мелькнуло что-то похожее на понимание, на солидарность уставших женщин.
— Дочка, — тихо сказала она, так, чтобы не слышно было из комнат. — У меня таких вызовов, по разным поводам, три в день. Держись. Не сдавайся. Границы — это не жестокость. Это гигиена. Психическая гигиена.
Она кивнула и вышла, закрыв за собой дверь.
Катя осталась стоять в тишине прихожей. Из комнаты родителей доносились недовольные шёпоты. Спектакль провалился. Врач не стала играть в их игры. Но эта маленькая, твёрдая поддержка со стороны абсолютно чужого человека значила для Кати в тот момент больше, чем любые слова мужа. Это было подтверждение из внешнего мира: она не сходит с ума. Она не жестока. Она защищает свой дом.
Она глубоко вдохнула и вернулась в гостиную. Дмитрий смотрел на неё, и в его глазах читалось облегчение, смешанное со стыдом.
— Всё? — спросил он.
— Всё, — ответила Катя. — Представление окончено. Но, — она добавила, глядя в сторону закрытой двери родителей, — антракт будет недолгим.
Неделю после визита скорой в квартире стояла гробовая тишина. Но это была не тишина примирения, а звенящая тишина перед штурмом. Людмила Степановна, униженная провалом своего спектакля, почти не выходила из комнаты. Николай Иванович ходил мрачнее тучи, его взгляд, когда он случайно встречался с Катей или Дмитрием, был тяжёлым и обвиняющим. Катя чувствовала, как напряжение сгущается, превращаясь во что-то плотное и опасное.
Она не стала ждать следующего удара. После слов врача о «психической гигиене» в ней что-то окончательно утвердилось. Она понимала, что сейчас, пока шок от провала ещё свеж, нужно закрепить позиции. Она посвятила два вечера после работы спокойной, методичной работе за компьютером. Работе, которая не имела ничего общего с её обычными обязанностями.
И вот, в пятницу вечером, когда Дмитрий, уставший после тяжёлой недели, пытался расслабиться перед телевизором, а Катья заваривала чай, Николай Иванович вышел в гостиную. Он стоял несколько секунд, глядя на спину сына, а затем произнёс голосом, в котором не было и тени прежней пассивной агрессии. Только холодная, отточенная сталь.
— Хватит. Играм конец.
Дмитрий обернулся. Катя замерла с чайником в руке.
— В смысле, папа?
— В прямом. Мы с матерью всё обсудили. Эти ваши детские игры с бюджетами и холодильниками нас унижают и достали. Мы здесь живём. Мы прописаны. И мы не позволим, чтобы нас, стариков, шантажировали куском хлеба.
— Никто вас не шантажирует, — устало сказал Дмитрий, потирая переносицу. — Мы установили правила. Справедливые.
— Справедливые? — Николай Иванович фыркнул. — Справедливо — это когда сын уважает родителей. А не когда он ставит их на довольствие, как нищих родственников. Я так думаю: квартира-то куплена в браке. Пусть и не на наши деньги. Значит, это общее имущество. И наша доля тут, как минимум моральная, есть. А раз мы прописаны — значит, наши права здесь крепкие. Нас отсюда не выгонишь просто так, по твоей прихоти. Или ты думаешь, мы будем молча терпеть, как ты свою жену слушаешь, которая нас за людей не считает?
Дмитрий вскочил с дивана. Его лицо залила краска гнева и беспомощности.
— Папа, это что, угроза? Вы теперь будете «отстаивать свои права»? После всего, что мы для вас сделали?
— Мы отстаиваем своё достоинство! — рявкнул Николай Иванович. — И своё законное право на жильё! Если ты не хочешь жить с родителями, как подобает сыну, тогда уж извини. Мы пойдём до конца. В суд, если надо. Пусть суд разберётся, кто тут прав, а кто под каблуком у жены сидит.
Слово «суд» повисло в воздухе тяжёлым, неожиданным громом. Дмитрий онемел. Он ожидал истерик, обид, даже скандалов. Но такого прямого, юридического шантажа — нет. Он почувствовал, как почва уходит из-под ног. Прописка, суд… Это звучало так серьёзно, так страшно и по-взрослому.
И тут в разговор вступила Катя. Она не повысила голос. Она поставила чайник на стол с тихим, но отчётливым стуком. Все взгляды обратились к ней. Она была бледна, но абсолютно спокойна.
— Николай Иванович, — сказала она чётко, как будто читала лекцию. — Вы ошибаетесь в нескольких ключевых моментах. Давайте разберёмся, чтобы не было иллюзий.
Она вышла из-за кухонной барной стойки и прошла в спальню. Через мгновение она вернулась, неся в руках не большую, но плотную синюю картонную папку-скоросшиватель. Она положила её на журнальный столик с таким видом, будто это была шахматная доска, а она делала завершающий ход.
— Первое. Квартира не является совместно нажитым имуществом. Она была куплена мной за три года до брака с Дмитрием. Средства — безвозмездная денежная помощь от моей бабушки. Вот, — она открыла папку и извлекла первый документ, положив его сверху. — Свидетельство о государственной регистрации права. Единственный собственник — я. И вот, — второй документ. — Нотариально заверенное соглашение о дарении денежных средств от моей бабушки мне, с указанием целевого использования — покупка данной квартиры. Сумма соответствует стоимости квартиры на тот момент.
Она говорила ровно, без пафоса. Николай Иванович смотрел на бумаги, и его уверенность начала давать трещину. Дмитрий смотрел то на жену, то на документы, поражённый.
— Второе. Прописка, или, вернее, постоянная регистрация по месту жительства, — продолжила Катя, доставая ещё несколько распечаток, — не порождает права собственности. Она лишь подтверждает факт проживания. И это право может быть оспорено собственником в судебном порядке, если совместное проживание становится невозможным.
Она положила на стол листы с выдержками из Жилищного кодекса, подчёркнутые маркером.
— Вы нарушаете моё право на жилище, гарантированное Конституцией. Вы систематически и умышленно создаёте обстановку, делающую невозможным совместное проживание: скандалы, ложные вызовы экстренных служб, психологическое давление, порча моего личного имущества, — Катя перечислила это всё, не меняя интонации. — Я уже собрала доказательства. Показания соседей о шуме и ссорах, вызов скорой помощи, который не выявил медицинских причин, фото испорченных вещей. Всё это — основания для искового заявления о выписке и снятии с регистрационного учёта лиц, утративших право пользования жилым помещением.
Она замолчала, дав своим словам осесть. Николай Иванович стоял, опустив глаза на папку. Его лицо из красного стало землисто-серым. Он не ожидал такого. Он рассчитывал на испуг, на уступку перед громкими словами о суде. Он не ожидал встретить подготовленную, юридически подкованную оборону.
— Ты… ты собиралась нас… в суд? — прохрипел он, глядя уже не на Катю, а на Дмитрия, ища в его глазах предательство.
— Я собиралась защитить свой дом, свою семью и своё психическое здоровье, — поправила его Катя. — Ваши угрозы лишь ускорили этот процесс. Я не хочу суда. Но я к нему готова. И, поверьте, мои позиции куда крепче. Собственность — за мной. Нарушения прав — с вашей стороны. Доказательства — у меня.
Она закрыла папку. Звук был негромкий, но в тишине он прозвучал как приговор.
— Так что выбирайте, — сказала она совсем тихо. — Либо мы находим способ мирного сосуществования с соблюдением установленных границ. Либо мы идём по пути судебных разбирательств, после которых вам всё равно придётся искать новое жильё. Только уже без моей помощи в залоге и с испорченными отношениями навсегда.
В комнате воцарилась такая тишина, что был слышен гул холодильника на кухне. Николай Иванович больше не смотрел на них. Он смотрел в пол, обдумывая крах всех своих планов. Его блеф был раскрыт и бит.
Дмитрий смотрел на жену, и в его глазах, помимо потрясения, читалось что-то новое. Уважение? Да. Но и лёгкий, холодный страх. Он впервые видел Катю такой — не жертвой, не уставшей женщиной, а грозной, непреклонной силой. Силой, которая знала свои права и была готова за них бороться до конца. И он понимал, что в этой битве за их общее будущее он, в каком-то смысле, оказался не на её уровне. Ему было стыдно и… горько от этого осознания.
Три дня после юридического разоблачения в квартире царила мертвая тишина, но иного свойства. Раньше тишина была напряжённой, наэлектризованной ожиданием нового взрыва. Теперь же она была тяжёлой и гулкой, как в опустевшем после отъезда хозяев доме. Родители не выходили из своей комнаты, лишь изредка слышался сдержанный шёпот за дверью. Николай Иванович, потерпевший сокрушительное поражение, казалось, сжался и осунулся. Людмила Степановна перестала даже демонстративно стонать.
Но самое заметное изменение произошло с Дмитрием. Он ходил по квартире как призрак: молчаливый, отстранённый, с тёмными кругами под глазами. Он почти не разговаривал с Катей, отвечал односложно, а ночами ворочался, вставая покурить на балкон. Катя видела, что в нём идёт гражданская война, страшнее любой ссоры с родителями. Он разрывался между долгом сына и долгом мужа, между жалостью к стареющим людям и ясным, холодным пониманием, что их совместное с Катей будущее под угрозой.
Катя не давила на него. Она просто была рядом. Готовила его любимые блюда, молча ставила чашку кофе перед ним, когда он сидел, уставившись в одну точку. Она понимала: этот выбор он должен сделать сам. И это будет самый трудный выбор в его жизни.
Перелом случился в четверг вечером. Николай Иванович, после трёх дней затворничества, вышел в гостиную, где Дмитрий в одиночестве смотрел футбол. Он сел в кресло напротив и сказал без предисловий, глядя не на сына, а на экран:
— Так и будем жить? Как кошка с собакой? Ты доволен? Мать извелась вся, плачет тихо, чтобы вас не тревожить. А ты свою позицию отстоял. Молодец. Настоящий мужчина. Жену выбрал, а родителей… родителей бросил.
Дмитрий не ответил сразу. Он выключил телевизор пультом. В комнате стало тихо.
— Я никого не бросал, папа. Вас здесь кормят, поят, крыша над головой. Вам перечисляют деньги. Где здесь бросание?
— В сердце! — старик ударил себя кулаком в грудь, и голос его наконец сорвался, в нём зазвенела неподдельная, старая боль. — В сердце, сынок! Мы же не соседи по коммуналке! Мы — твоя плоть и кровь! А ты с нами… как с чужими. По документам, по статьям. Даже твоя жена… она хоть откровенна в своей ненависти. А ты… ты просто отворачиваешься.
Эти слова попали точно в цель. В ту самую рану, которая мучила Дмитрия все эти дни. Он не отворачивался. Он предавал. Медленно, молчаливо, своим бездействием он предавал либо родителей, либо Катю. И эта мысль сводила его с ума.
Он встал и, не сказав больше ни слова, ушёл в спальню. Катя лежала, читая книгу. Он сел на край кровати, спиной к ней, и опустил голову в ладони. Плечи его слегка дрожали.
— Всё, — выдохнул он, и голос его был хриплым, надтреснутым. — Всё. Хватит. Я больше не могу.
Катя осторожно положила руку ему на спину. Он вздрогнул, но не отстранился.
— Я стал тем, кого всегда презирал, — прошептал он. — Я выгоняю своих стариков. Своих родителей. На улицу. Я чудовище.
— Ты не выгоняешь их на улицу, — тихо, но твёрдо сказала Катя. — Ты предлагаешь им достойную альтернативу. Ты даёшь им свободу и даёшь нам шанс. Это не чудовищность. Это взрослый, трудный поступок.
— Они этого не поймут. Никогда.
— Им и не нужно понимать. Им нужно принять твоё решение. Как главы новой семьи, которую ты создал.
Он поднял голову, и Катя увидела его лицо, мокрое от слёз. Не рыданий, а тихих, мужских, отчаянных слёз.
— Я люблю тебя, — сказал он просто. — И я хочу, чтобы у нас были дети. Наш дом. Наша жизнь. А с ними… с ними этого не будет. Они съедят всё. Нашу любовь, наши нервы, наши деньги, наше будущее. Они уже почти всё съели. Я это вижу. И если я сейчас не остановлю это, то мы с тобой… нас не станет.
Он говорил с такой горькой ясностью, что у Кати самой сжалось горло. Это был не порыв, не скандальная решимость. Это было похоже на приговор, который он вынес самому себе.
— Что ты хочешь сделать? — спросила она.
— Я хочу их отпустить. И себя… нас… освободить.
Он провёл рукой по лицу, смахивая слёзы, и встал. В его движениях появилась та самая решимость, которой так не хватало раньше. Он вышел в гостиную, где всё ещё сидел отец, и попросил позвать мать.
Через десять минут все сидели в гостиной. Родители — на диване, напряжённые и настороженные. Дмитрий и Катя — напротив. Дмитрий начал без эмоций, почти монотонно, как будто зачитывая заранее подготовленный текст.
— Мама, папа. Мы с Катей всё обдумали. Так дальше жить нельзя. Ни нам, ни вам. Мы все страдаем. Поэтому я принимаю решение.
Людмила Степановна схватилась за сердце, но Дмитрий продолжил, не обращая внимания.
— Я буду и дальше помогать вам финансово. Каждый месяц вы будете получать от меня фиксированную сумму. Больше, чем сейчас. Этих денег должно хватить на аренду небольшой, но хорошей квартиры в этом же районе, на продукты, на жизнь. Я готов помочь с залогом за первый месяц. Но жить вместе мы больше не будем.
В комнате разразилась тишина, которую тут же разорвал вопль Людмилы Степановны.
— Выгоняешь! Выгоняешь нас, стариков! На улицу! Я так и знала! Она добилась своего! — она ткнула пальцем в сторону Кати, её лицо исказила настоящая ненависть.
— Мама, — голос Дмитрия прозвучал как хлыст. — Это моё решение. Только моё. Никто меня не заставлял. И на улицу вас никто не выгоняет. У вас будет крыша над головой и деньги на жизнь. Больше, чем у многих пенсионеров. Но это будет ваша жизнь. Отдельно от нашей.
— Мы никуда не поедем! — закричал Николай Иванович, вскакивая. — Мы здесь прописаны! Это наш дом!
— Папа, — Дмитрий устало посмотрел на него. — После ваших слов о суде и после того, как Катя показала вам документы, продолжать это бесполезно. Либо вы в течение месяца начинаете искать себе жильё, и мы делаем это цивилизованно, с моей помощью. Либо… — он сделал глубокий вдох, — либо мы действительно идём в суд. И вы всё равно уедете. Но тогда без моего участия, помощи с залогом и с испорченными навсегда отношениями. Выбор за вами.
Он сказал это не как угрозу, а как констатацию факта. И в этой спокойной уверенности была страшная сила. Родители увидели в его глазах то, чего не видели никогда: окончательность. Точку.
Людмила Степановна перестала кричать. Она уставилась на сына широко раскрытыми глазами, в которых читалось сначала непонимание, потом ужас, а затем — ледяное, всепоглощающее разочарование.
— Значит, так… — прошептала она. — Всё. Кончилось. Сыночка у нас больше нет.
Она поднялась и, не глядя ни на кого, пошла в свою комнату. Дверь закрылась с тихим щелчком, который прозвучал громче любого хлопка.
Николай Иванович ещё несколько секунд смотрел на Дмитрия, будто пытаясь найти в его чертах того маленького мальчика, для которого он был героем. Не нашёл. Он молча, сгорбившись, побрёл вслед за женой.
Дмитрий остался сидеть в гостиной один. Катя хотела подойти, но он жестом остановил её.
— Пожалуйста, дай мне немного времени. Одному.
Он просидел так почти час, не двигаясь, глядя в темнеющее окно. Потом поднялся и зашёл в ванную. Он заперся, включил воду, и Катя, прислушавшись, услышала не рыдания, а странные, сдавленные, утробные звуки — будто он кричал в сложенное полотенце, чтобы никто не услышал, как разрывается на части его сыновье сердце.
Он выходил оттуда с мокрыми волосами и красными глазами, но с прямым взглядом. Он подошёл к Кате, обнял её и прижал к себе так сильно, что у неё перехватило дыхание.
— Прости меня, — прошептал он ей в волосы. — Прости за всё это. За то, что так долго тянул. За то, что позволил дойти до этого.
— Не извиняйся, — ответила она, обнимая его в ответ. — Просто будь со мной. Дальше. В нашей жизни.
Он кивнул, не отпуская её. Они стояли так посреди гостиной, в квартире, которая наконец-то, ценой невероятной боли, снова становилась их домом. Но победа в этой войне пахла не триумфом, а пеплом. Пепел сгоревших надежд на большую дружную семью, пепел детских иллюзий и пепел от той самой тетради, где любовь родителей была пересчитана в рублях.
Месяц, данный на поиск жилья, истёк наполовину, но казалось, что время в квартире остановилось. Родители внешне смирились с решением Дмитрия. Николай Иванович даже просматривал сайты с арендой, демонстративно показывая сыну объявления с завышенными ценами или с квартирами в отдалённых районах.
— Видишь, Дима, что твои деньги на аренду могут себе позволить? — ворчал он. — Какие-то трущобы. А маме нужно рядом с поликлиникой, с магазином. Ты же не можешь дать больше? — Это был новый виток манипуляции, но Дмитрий, хоть и сжимал челюсти от злости, оставался непреклонен.
— Папа, рынок есть рынок. Ищите. Или придётся рассмотреть те районы, что подешевле. Выбор за вами.
Людмила Степановна же погрузилась в мрачное, почти театральное молчание. Она перестала даже делать вид, что занимается домашними делами. Она просто сидела в своей комнате или смотрела телевизор, излучая волны ледяной обиды на весь дом. Но Катя, научившаяся читать тишину, чувствовала — это затишье обманчиво. В глазах свекрови, когда та думала, что её не видят, мелькало не горе, а расчётливая, сосредоточенная злоба. Как у ребёнка, который, будучи наказанным, вынашивает план мелкой, но обидной мести.
Первая ласточка прилетела в среду. Катя готовилась к важной встрече с потенциальными клиентами — её небольшой дизайн-студии светил крупный заказ. Для этого она специально достала из шкафа любимое платье — элегантное, шерстяное, цвета морской волны, купленное несколько лет назад на первую премию. Оно висело на плечиках на дверце шкафа, готовое к выходу.
Когда Катя, приняв душ, взяла его, чтобы надеть, её пальцы нащупали на ткани странную шероховатость. Она развернула платье к свету. На самом видном месте, на груди, красовалось уродливое коричневое пятно-ожог, размером с пятикопеечную монету. Края ткани вокруг него были спекшиеся, оплавившиеся. Пахло палёной шерстью.
Катя замерла. Платье было испорчено безвозвратно. Она медленно обернулась. Утюг стоял на своей подставке на гладильной доске в углу спальни. Рядом с ним лежала забытая, не убранная на место влажная тряпка для отпаривания. Всё выглядело как несчастный случай: забыли выключить утюг, задели платье… Но Катя знала — она не гладила вчера и не оставляла утюг включённым. И Дмитрий — тоже.
Она молча повесила испорченное платье обратно, надела другое и поехала на встречу. Всё прошло успешно, контракт был почти у неё в руках, но внутри всё ныло от холодной, ясной ярости. Это была не случайность. Это был выстрел в спину. Тихий, подлый, нацеленный именно в то, что для неё ценно.
Она ничего не сказала Дмитрию, когда тот вечером спросил, как прошла встреча. «Нормально», — ответила она. Она не хотела давать им удовлетворения видеть новый скандал. Но её бдительность достигла предела.
Кульминация наступила в субботу. Дмитрий уехал утром на встречу с риелтором — он всё-таки решил активно помогать родителям в поисках, чтобы ускорить процесс. Катя планировала провести день за работой, а потом, как она делала каждую осень, приготовить что-то уютное. Она вспомнила про маленькую баночку вишнёвого варенья — последнюю из тех, что сварила вместе с мамой пять лет назад, в последнее спокойное лето перед её тяжёлой болезнью. Это варенье было не просто едой. Это был вкус детства, запах дачной кухни, смех матери, её тёплые руки, перебирающие вишни. Катя берегла эту банку для особого случая. Сегодня, в этой атмосфере тоски и разорванных связей, ей захотелось этой ниточки в прошлое, в мир, где любовь не измеряли деньгами и не портили утюгами.
Она пошла на кухню, чтобы взять банку из дальнего шкафчика. И застыла на пороге.
Людмила Степановна стояла у раковины, спиной к ней. В её руках была та самая баночка с узнаваемой синей клетчатой крышкой. Катя замерла, наблюдая, как свекровь, не торопясь, откручивает крышку. Потом, с каменным, безучастным выражением лица, она наклонила банку над раковиной. Густая, тёмно-рубиновая масса, с целыми, сохранившими форму ягодами, медленно, почти торжественно, вылилась в сливное отверстие. Вишни, будто не желая исчезать, застряли в решётке, обливая её кроваво-красными подтёками.
Людмила Степановна поставила пустую банку на столешницу и повернулась, чтобы сполоснуть её. И тут она увидела Катю. На её лице не было ни страха, ни раскаяния. Было лишь холодное, вызывающее удовлетворение. Мол, поймала — и что?
Катя не закричала. Не бросилась с кулаками. Она медленно вошла на кухню, подошла к раковине и посмотла на растекающееся по белому фаянсу варенье. Оно выглядело как символ всего, что было безжалостно уничтожено в этом доме: доверие, память, нежность.
— Зачем? — тихо спросила Катя, не отрывая взгляда от раковины.
— Плесенью покрылось. Воняло. Места занимало, — равнодушно ответила Людмила Степановна, споласкивая банку.
— Не покрылось. Это было герметично закрыто. И пахло вишней. И летом. Вы знали, что это последнее, что я сварила с мамой.
Свекровь пожала плечами, поставив чистую банку в сушку.
— Сентиментальничаешь. Хлам надо вовремя выбрасывать. Как и всё ненужное.
Это было уже слишком. Слишком цинично, слишком целенаправленно. Катя медленно подняла на неё взгляд. В её глазах не было слёз. Только та самая ледяная, кристальная ясность, которая появилась в день, когда она принесла синюю папку с документами.
— Вы знаете, Людмила Степановна, — начала она так тихо, что свекрови пришлось прислушаться, — я долго думала, чего же вы хотите на самом деле. Еды? Комфорта? Внимания? Нет. Это всё было прикрытием. Вы пытались отнять у меня гораздо больше, чем место в холодильнике.
Она сделала паузу, глядя прямо в глаза женщине, которая ненавидела её просто за то, что она есть.
— Вы пытались отнять у меня мужа. Сначала через чувство вины, потом через шантаж. Не вышло. Вы пытались отнять мой дом, угрожая судом и спекулируя пропиской. Не вышло. И теперь, когда вам ничего не осталось, вы пытаетесь отнять у меня память. Мои вещи. Мою связь с моей матерью. Потому что вам невыносима мысль, что у меня есть что-то своё, ценное, не имеющее к вам никакого отношения. Что-то, что вы не можете контролировать.
Людмила Степановна попыталась вставить что-то, сделать своё презрительное лицо, но Катя не дала ей и слова сказать.
— Молчите. Сейчас говорит не ваша невестка. Сейчас говорит собственник этой квартиры. И я говорю вам последний раз. Этот вредительский театр окончен. Испорченное платье, вылитое варенье — это детские пакости. Они ничего не меняют. Они лишь окончательно показывают мне и Дмитрию, кто вы есть на самом деле.
Катя подошла чуть ближе, и свекровь, к своему собственному удивлению, отступила на шаг.
— У вас есть оставшиеся две недели. Вы можете уехать с миром, приняв помощь сына, и сохранив хоть какие-то приличные отношения. Или вы можете уехать со скандалом, через суд, с полицией, если решите устроить ещё какой-нибудь погром, и с испорченной репутацией перед всеми родственниками, которым я обязательно расскажу, почему мы вынуждены были прибегнуть к таким мерам. Выбирайте.
Она повернулась и пошла к выходу из кухни. На пороге остановилась, не оборачиваясь.
— И да. Варенье. Оно не было нужно вам. Оно было нужно мне. Вы отняли у меня вкус. Но вы никогда не сможете отнять у меня память. А уж тем более — моё право решать, что будет происходить в моём доме. Запомните это.
И она ушла, оставив Людмилу Степановну одну на кухне, перед раковиной, залитой липкой, сладкой, бессмысленно пролитой красной жидкостью. Впервые за всё время конфликта на лице свекрови не было ни злобы, ни обиды. Было пустое, растерянное недоумение. Она нанесла самый болезненный, на её взгляд, удар. А противница даже не пошатнулась. Она просто посмотрела на неё тем взглядом — взглядом хозяина, видящего назойливого, вредного грызуна, которого пора, наконец, выдворить за порог.
И Людмила Степановна вдруг с абсолютной, леденящей душу ясностью поняла — она проиграла. Окончательно и бесповоротно. Все её методы — слёзы, истерики, шантаж, тихий саботаж — разбились о эту непробиваемую, холодную стену достоинства и права. Она больше не королева в этом доме. Она даже не гостья. Она — проблема, которую решают.
Она медленно, будто внезапно постарев, вытерла руки полотенцем и поплелась в свою комнату, не в силах даже смыть со дна раковины следы своей мелкой, ничтожной мести.
— Давай свой взнос на квартиру сестре отдадим, ей надо с бывшим разъехаться, — предложил мне муж, не зная, что денег уже нет