Павел отошёл к машине за очками. Я осталась за столиком у окна, листала старое меню. Повариха подошла со стаканом воды, и когда ставила его на стол, сунула мне в ладонь что-то мятое.
Я вздрогнула. Посмотрела на неё. Женщина лет пятидесяти, лицо усталое, в глазах страх.
— Не пей ничего здесь, — прошептала она, наклоняясь. — Беги. К участковому Петру Степановичу, соседний посёлок. Он знает про твоего мужа.
Я не успела спросить. Она развернулась и ушла на кухню. Я разжала кулак под столом. На мятой бумажке корявым почерком: «Он убил мою сестру и твоего брата ради квартир. Отравил. Ты следующая.»
Дверь хлопнула. Павел шёл обратно, поправлял очки, улыбался. Я сжала бумажку, сунула в карман.
Он сел напротив, взял меню.
— Что будешь?
Я сглотнула. Горло пересохло.
— Поехали домой.
Он нахмурился.
— Ты же сама хотела пообедать.
— Передумала.
Павел посмотрел на меня долгим взглядом. Потом перевёл его на повариху за стойкой. Она стояла спиной, но я видела, как напряглись её плечи. Павел медленно сложил меню.
— Хорошо. Поехали.
В машине он молчал. Я смотрела в окно, а в голове крутилось одно: «твоего брата». Костя ушёл из жизни год назад. Его нашли у путей. Сердце, сказали. А Павел тогда уезжал. В командировку. Так он сказал.
Дома я заперлась в ванной. Перечитала записку. Руки тряслись так, что буквы расплывались. «Отравил.»
И тут меня будто током ударило. Капли. Каждый вечер Павел подливал мне в воду капли. «Для сердца, врач назначил». Только я к врачу не ходила. И после этих капель я проваливалась в сон так глубоко, что не слышала ничего. Двенадцать часов подряд.
Я вспомнила, как он уговаривал меня продать городскую квартиру. «Оформим на моё имя, так проще». Я отказалась. И увидела, как на миг его лицо стало чужим. Потом он снова улыбнулся, но что-то изменилось.
Павел постучал в дверь.
— Вера, выходи. Я ужин приготовил.
Голос мягкий, домашний. Но я впервые за три года испугалась его. Настоящего страха — того, что бьёт изнутри, сковывает горло.
— Сейчас, — крикнула я.
Открыла окно. Оно выходило в огород. А за огородом лес. Я сняла туфли и вылезла наружу.
Босиком по мокрой траве. Вдоль забора к деревьям. Огород сменился кустами, потом высокими соснами. Я бежала не оглядываясь. Где-то сзади хлопнула дверь.
— Верочка! — крикнул Павел. Голос ласковый, певучий. — Куда же ты в темноте? Вернись, милая!
Я спряталась за старой берёзой. Прижалась спиной к стволу, закрыла рот ладонью. Луч фонаря скользнул по земле, по кустам, задел дерево рядом.
— Не упрямься, Вера, — сказал он тише. — Всё равно далеко не уйдёшь. Я же волнуюсь за тебя.
Он стоял в десяти шагах от меня. Я видела его силуэт, тяжёлый фонарь в руке. Он медленно поворачивался, прислушивался. Потом развернулся и пошёл обратно. Шаги затихли.
Я бежала почти всю ночь до рассвета. Через овраг, чужие огороды, вдоль просёлочной дороги. Ноги в крови, лёгкие горели. К дому участкового я добралась, когда небо стало серым.
Пётр Степанович открыл дверь сразу. Посмотрел на меня — босую, в грязной одежде. Кивнул.
— Зоя звонила вчера. Говорила, что ты с ним в столовую заходила. Проходи.
Он усадил меня на стул, налил воды. Я пила, не отрываясь, а он молчал. Потом сел напротив.
— Я за твоим Павлом два года слежу. Четыре жены до тебя ушли из жизни. Все — с его помощью. Сердце, инсульт, несчастный случай. А имущество — ему. Чисто всё, как по книжке. Ни одной зацепки.
Я поставила стакан.
— А мой брат?
— И брата твоего тоже на его совести, — кивнул Пётр Степанович. — Только доказать не смогли. Капли те, что он тебе давал, в анализах не остаются. Проверяли. Человек засыпает, а потом сердце останавливается. Естественная причина на бумаге.
Я молчала. Он встал, прошёлся по комнате.
— Но ты жива. И он сейчас нервный, понимает, что ты сбежала. Ты вернёшься домой.
Я вскочила.
— Что?
— Скажешь — заблудилась, испугалась. Он тебе поверит, потому что держит за дурочку. А я у вас в сарае спрячусь, диктофон поставлю. Если он хоть слово проговорит лишнее — запишем. Этого хватит.
Я смотрела на него и понимала: другого выхода нет. Но руки не переставали дрожать.
Павел открыл дверь раньше, чем я постучала. Обнял меня, прижал к себе крепко.
— Господи, где ты была? Я всю ночь искал!
Я стояла как деревянная. Он отстранился, посмотрел в глаза.
— Что случилось, Верочка?
— Заблудилась в лесу, — сказала я тихо. — Испугалась темноты. Шла куда попало.
Он провёл ладонью по моим волосам. От этого жеста меня затошнило.
— Бедная моя. Иди, помойся, я тебе завтрак сделаю.
Я прошла в комнату, переоделась. Знала, что в углу, за старой рамкой с фотографией сестры, спрятан диктофон. Знала, что Пётр Степанович сидит в сарае. Но страх не уходил.
Павел принёс поднос с чаем и бутербродами. Поставил на стол, сел рядом.
— Пей. Тебе нужно успокоиться.
Я взяла чашку, поднесла к губам, но не пила. Он ждал. Я поставила обратно.
— Не хочу пока.
Он нахмурился. Совсем чуть-чуть, но я заметила.
— Вера, нам надо серьёзно поговорить, — сказал он медленно. — Помнишь моего племянника? Ему срочно нужно жильё. Я хочу переоформить дом на него. Временно. Ты ведь не против?
Я посмотрела на него.
— Нет.
Пауза. Он не двигался.
— Что значит — нет?
— Не переоформлю. Это мой дом.
Он встал. Прошёлся к окну, постоял спиной ко мне. Развернулся. И я увидела другого человека. Лицо жёсткое, рот тонкой линией.
— Вера, ты упрямая. Как твой брат.
Внутри все похолодело.
— При чём тут Костя?
— При том, что он тоже не хотел продавать свою долю. Пришлось решить вопрос по-другому.
Он подошёл ближе. Я попятилась.
— Ты думаешь, он сам на пути лёг? — усмехнулся Павел. — Капли хорошие. Человек засыпает крепко, ничего не чувствует. Перенёс его — и готово. Все поверили в сердечный приступ.
У меня перехватило дыхание.
— Ты… убил Костю?
— Не убил, — поправил он спокойно. — Помог уснуть. Навсегда. А квартира его досталась тебе. А потом мне бы досталась через тебя. Так было задумано. Но ты оказалась слишком упёртой.
Он сел на край кровати, взял чашку с чаем.
— Пей давай. Там уже всё добавлено. Доза хорошая, тихо уйдёшь. Без мучений. А дом оформлю на себя. Как и у четырёх до тебя.
Я не могла пошевелиться.
— Четырёх?
— Ну да, — кивнул он равнодушно. — Все одинокие, все с жильём. Все поверили, что я их люблю. Ты хоть знаешь, как легко обмануть женщину после похорон? Она готова на всё, лишь бы не быть одной.
Он протянул мне чашку.
— Пей. Или я сам тебе волью, мне без разницы.
Дверь распахнулась. Пётр Степанович с двумя в форме. Павел выпустил чашку, она упала, чай разлился по полу. Он вскочил, попятился.
— Что такое?
— Всё записано, — сказал участковый. — От начала до конца. Про брата, про четырёх жён, про капли, про угрозу. Достаточно для задержания и обыска.
Павел попытался выскочить в окно, но его скрутили быстро. Он кричал, что это подстава, что я всё подстроила. Его увели. А я сидела на кровати и не могла поверить, что всё кончилось.
Через неделю нашли улики. В сарае у Павла была припрятана коробка с пузырьками тех самых капель. И документы на квартиры всех его жён. Он хранил их как трофеи. Эксперты подтвердили: капли смертельно опасны в больших дозах. В малых — вызывают глубокий сон.
Зоя приехала ко мне в тот же день, когда Павла увезли. Мы сидели на крыльце. Она принесла пирог с яблоками.
— Моя сестра Лида была третьей, — сказала она тихо. — Я тогда не понимала, что произошло. А когда через знакомых узнала про Павла, пошла к Петру Степановичу. Он сказал: нужны доказательства, а их нет. И когда я увидела тебя в столовой с ним — поняла, что медлить нельзя. Ты могла быть следующей через день.
Я кивнула. Мы молчали. Я смотрела на дорогу, по которой когда-то привёз меня Павел после похорон сестры. Тогда я думала, что он — подарок судьбы. А он просто выбрал очередную жертву.
— Знаешь, что самое страшное? — сказала я. — Три года я жила с таким опасным человеком.
И не замечала ничего. Верила каждому его слову.
Зоя положила руку мне на плечо.
— Ты жива. Это главное. А он теперь получит своё.
Суд прошёл быстро. Павла приговорили к длительному сроку. Все четыре дела по его жёнам пересмотрели, эксгумировали тела. Везде нашли следы тех самых капель. Оказалось, что он покупал их через знакомого фармацевта, который тоже сел вместе с ним.
Самое страшное было даже не это. А то, что вскрылось на суде. Павел вёл дневник. Там он описывал каждую жену, называл их «объектами». Писал, сколько получил с каждой. Считал деньги. Хвастался своей хитростью.
Когда зачитали эти записи, я не выдержала и вышла из зала. Не хотела слышать, как он называл меня «упрямой дурой, которая почти сорвала всю схему».
В коридоре ко мне подошла ещё одна женщина. Дочь первой жены Павла.
— Спасибо, — сказала она. — Мама ушла из жизни десять лет назад. Я всегда знала, что с ней что-то не так. Но доказать ничего не могла. А теперь хоть правда вышла наружу.
Мы стояли в пустом коридоре суда, две чужие друг другу женщины, связанные одним человеком. Убийцей. И я подумала: сколько ещё таких, как Павел? Сколько одиноких женщин верят красивым словам и не замечают опасности?
Прошло полгода. Я продала дом. Не могла больше жить в этих стенах, где он чинил забор, готовил ужин, подливал мне капли. Переехала в город, в маленькую квартиру на окраине.
Зоя иногда звонит. Мы стали чем-то вроде подруг. Обе потеряли близких людей из-за одного человека. Обе выжили. Она говорит, что это судьба нас свела в той столовой. Может, и так.
Иногда я просыпаюсь ночью и думаю: что было бы, если бы Зоя промолчала? Если бы испугалась, не подошла, не сунула мне ту записку? Я бы сейчас не писала эти строки. Меня бы не было.
А Павел сидел бы в моём доме и высматривал очередную жертву. Пятую по счёту.
Недавно мне написала журналистка. Хочет сделать материал о брачных аферистах. Просит дать интервью. Я согласилась. Пусть люди знают, что такое бывает не только в кино. Пусть женщины будут осторожнее. Пусть не верят слишком быстро слишком красивым словам.
Павел пытался писать мне из колонии. Первое письмо я порвала, не читая. Второе тоже. Третье открыла. Там было всего две строчки: «Прости меня. Я правда тебя любил». Я положила это письмо в конверт и отправила обратно с пометкой: «Таких, как ты, любить не умеют. Они умеют только забирать».
Больше он не писал.
Сегодня я встретила Зою в том самом придорожном кафе. Она всё так же работает там поварихой. Мы выпили чаю, посмеялись над чем-то. И когда я уходила, она сказала:
— Я рада, что тогда не испугалась. Рада, что успела.
Я обняла её.
— Я тоже.
И это правда. Я жива благодаря чужой женщине, которая рискнула всем ради незнакомого человека. Которая не прошла мимо. Не промолчала.
Теперь я точно знаю: в мире есть зло. Но есть и те, кто готов встать против него. Даже когда страшно. Даже когда опасно.
— Свой юбилей у тебя справлять буду. Гостей пригласила не много, человек двадцать. Ты же не против? — поставила свекровь перед фактом