«Вам надо — идите и купите!» — заявила тёща, объясняя, почему отдала наш урожай ленивому сыну.

Я вздрогнул от неожиданности, чуть не пролив чай на скатерть. Жена стояла посреди кухни, раскрасневшаяся, с растрёпанными волосами, и в её глазах стояли злые слёзы. На дворе стоял ноябрь, за окном хлестал дождь пополам с мокрым снегом, а у нас на кухне, кажется, начиналась буря похлеще.

— Мариш, ты чего? Что случилось? — осторожно спросил я, отставляя кружку.

— Что случилось? А ты посмотри! Открой и посмотри! — она ткнула пальцем в пакет.

Я поднялся, подошёл к столу и развязал узел. Внутри, тускло поблескивая тёмно-зелёным боком, лежал гигантский кабачок. Рядом с ним притулился пакет с домашними помидорами и пучок уже подвявшей, но всё ещё ароматной петрушки.

— Кабачок, — констатировал я очевидное. — И помидоры. Кто дал?

— Светка с бухгалтерии! — выкрикнула Марина, нервно стягивая с себя пальто и бросая его прямо на стул, чего обычно никогда не делала. — Представляешь? Она притащила мне пакет овощей. Сказала: «Марин, возьми, у нас в этом году урожай девать некуда, всё гниёт, жалко выбрасывать».

— Ну… спасибо Светке. А кричишь-то ты чего?

Марина резко повернулась ко мне, и я увидел, как у неё дрожат губы.

— Витя, ты идиот или притворяешься? Мы с тобой всё лето раком стояли на маминой даче! Мы там жили! Мы этот грёбаный огород на своём горбу вытащили! А теперь мне чужие люди кабачки дарят, потому что у нас с того огорода — шиш с маслом! Ни одного, Витя! Ни одного сраного кабачка родная мать не дала!

Она рухнула на стул и закрыла лицо руками. Я смотрел на этот злосчастный овощ и чувствовал, как внутри меня тоже начинает закипать глухое, тяжёлое раздражение. А ведь она права. За всё лето, за всю осень мы не привезли от тёщи даже кривого огурца.

Началась эта эпопея ещё весной. Галина Петровна, моя тёща, женщина властная, но с вечно скорбным выражением лица, внезапно объявила, что купила дачу.

— Воздух мне нужен, — вещала она за семейным ужином в апреле, картинно прижимая руку к груди. — В городе дышать нечем, давление скачет, сердце шалит. А там — земелька, птички поют. Буду сидеть в шезлонге, книжки читать. Ну, может, грядку укропа посажу.

Мы с Мариной переглянулись. Я вырос в деревне, у моих родителей дом и тридцать соток земли, которые кормят всю семью круглый год. Я знаю, что такое «земля» и что она требует. Она не прощает «просто посидеть».

— Мам, ну какая дача? — осторожно начала Марина. — Ты же жалуешься, что тебе до магазина дойти тяжело. Кто там работать будет?

— А зачем там работать? — удивилась Галина Петровна, округляя глаза. — Там всё само растёт. Я же не собираюсь плантации разводить. Так, для души. Ну и вы, может, приедете шашлычок пожарить, поможете матери чуть-чуть.

«Чуть-чуть» началось уже в мае.

Когда мы впервые приехали на участок, я схватился за голову. Это был не участок, а джунгли Амазонки средней полосы. Бурьян по пояс, старые, скрюченные яблони, покосившийся забор и домик, который держался, кажется, на честном слове и паутине.

— Ой, зятек, — жалобно протянула Галина Петровна, выходя из машины и тут же опираясь на трость, которую в городе я у неё ни разу не видел. — Я посмотрела на это всё, и мне аж дурно стало. Голова закружилась. Может, ты хоть траву покосишь? А то ведь змеи, наверное…

Я вздохнул, достал из багажника свой триммер (благо, у меня был свой инструмент) и пошёл воевать с природой. Марина, глядя на мать, которая тут же уселась на привезённый раскладной стул в теньке, поджала губы, но промолчала.

В тот день я выкосил всё. Руки гудели от вибрации, одежда пропахла бензином и травяным соком.

— Ну вот, совсем другой вид! — радостно всплеснула руками тёща, когда мы собирались уезжать. — Витя, ты у меня золото. А, кстати, я тут подумала… Земля-то хорошая, чёрная. Грех такой земле пустовать. Может, вскопаешь пару грядочек? Под огурчики?

Я посмотрел на Марину. В её глазах читалась мольба: «Не связывайся, сделай и поехали».

— Ладно, Галина Петровна, — сказал я. — В следующие выходные приеду с культиватором. Лопатой тут до второго пришествия копать придётся.

И понеслось.

К июню наша квартира превратилась в филиал ботанического сада. Везде — на подоконниках, на полу, на балконе — стояли ящики с рассадой. Перцы, помидоры, баклажаны, какие-то элитные сорта огурцов.

— Мам, почему рассада у нас? — спрашивала Марина по телефону, перешагивая через очередной ящик с помидорами «Бычье сердце».

— Доченька, ну ты же знаешь моих котов! — голос тёщи в трубке дрожал от праведного возмущения. — Барсик всё погрызёт, а Муська горшки перевернёт. У вас же никого нет, тишина и покой. И сторона у вас солнечная. А я вам лампу фито купила, привезу завтра.

— Вить, ну потерпи, — уговаривала меня жена вечером, когда я в очередной раз зацепился ногой за удлинитель от фитолампы, заливавшей спальню ядовито-розовым светом. — Высадим всё в грунт, и станет легче.

Я терпел. Я ведь сам из «земельных», мне возиться с растениями даже в радость, если честно. Есть в этом что-то медитативное. Я смастерил стеллажи, наладил полив. Рассада у нас выросла — на зависть всем. Крепкая, жирная, зелёная.

Перевозка этого добра на дачу напоминала войсковую операцию. Мы забили мою машину под завязку. Галина Петровна ехала на переднем сиденье, держа в руках самый ценный горшок с каким-то редким цветком, и руководила процессом:

— Витя, не гони, там помидоры побьются! Осторожнее на кочках!

На даче нас ждал новый сюрприз. Теплицы. Точнее, их отсутствие.

— Ой, а я думала, старая хозяйка оставила парник, — хлопала глазами тёща, глядя на кучу гнилых досок. — Как же мы помидорчики высадим? Помёрзнут ведь.

В итоге следующие три выходных я строил теплицу. Нормальную, из поликарбоната, на фундаменте из бруса. Я варил каркас, крутил саморезы, вымерял уровни. Марина, забыв про маникюр, ползала по грядкам, высаживая ту самую рассаду, которую мы нянчили два месяца.

Галина Петровна в это время обычно «боролась с давлением».

— Ох, детки, что-то погода меняется, виски ломит, — стонала она, лежа в домике на старой тахте. — Вы уж там сами как-нибудь. Я только мешать буду.

Но стоило нам закончить работу и разжечь мангал, как тёща чудесным образом исцелялась, выходила на крыльцо, разрумянившаяся и бодрая, и с аппетитом наворачивала шашлык, который я жарил.

— Какой воздух! Как хорошо! — радовалась она. — И всё благодаря вам. Что бы я без вас делала?

Лето вошло в зенит. Мы ездили на дачу каждые выходные, как на вахту. Плюс я пару раз в неделю заскакивал после работы — полить, открыть-закрыть теплицы, потому что тёща, хоть и была на пенсии и работала сутки через трое консьержкой, ездить туда среди недели «не имела сил».

— Автобус душный, электричка трясёт, — жаловалась она. — А у Вити машина, ему полчаса езды.

Я поставил капельный полив. Я привёз машину навоза (тот ещё квест). Я боролся с колорадским жуком, тлёй и муравьями. Марина полола так, что не разгибала спины. Участок преобразился. Огурцы попёрли стеной, помидоры гнулись под тяжестью завязей, кабачки, посаженные по периметру, раскинули свои лопухи, обещая урожай, которым можно накормить небольшую армию.

Но вот наступило время сбора урожая. И тут началась мистика.

Первой пошла клубника. Мы видели её в прошлые выходные — крупные, уже белеющие ягоды.

— Через неделю будет самый смак, — сказал я тогда Марине. — Приедем, наберем ведро.

Приезжаем в субботу. Грядки пустые. Лишь кое-где висят совсем зелёные пупырышки.

— Мам, а где клубника? — удивлённо спросила Марина, обходя кусты.

Галина Петровна, сидевшая на веранде с чаем, даже глазом не моргнула.

— Да какая там клубника, доча! Слёзы одни. Птицы поклевали, половина сгнила от дождей. Я собрала маленькую мисочку, так, на зубок, она уже перезрела вся, течь начала. Пришлось сразу съесть, не хранить же гнильё.

Мы переглянулись. Гнилья на грядках не было видно. Птицы, конечно, могли поклевать, но чтобы подчистую?

— Ладно, — пробурчал я. — Бывает.

Потом пошли огурцы. Ситуация повторилась один в один. Мы приезжаем — на плетях висят только зародыши размером с мизинец. Ни одного крупного огурца.

— Мам, ну огурцы-то куда делись? — Марина начинала закипать. — Мы же видели неделю назад, там их тьма была!

— Ой, Мариш, так жара какая стояла! — всплеснула руками тёща. — Они желтеть начали, сохнуть. Я приехала в среду, еле дотащилась, собрала всё, закрутила сразу. Они же не лежат, вянут моментально.

— Закрутила? — переспросила жена. — Ну, отлично. Зимой поедим.

— Да там вышло-то всего три баночки, — скромно потупилась Галина Петровна. — Неурожайный год какой-то. Сорт, наверное, плохой вы выбрали.

Я промолчал, хотя знал точно: сорт отличный, гибридный, устойчивый. И полив был налажен идеально. Не могли они все пожелтеть за три дня.

С помидорами — та же песня. «Фитофтора напала, пришлось зелеными снять», «почернели», «жуки поели». Горох, который Марина сажала специально для себя, «высох». Укроп, которого было море, «пошёл в стрелку, пришлось вырвать и выбросить».

Мы пахали, поливали, рыхлили. А урожай испарялся, стоило нам отвернуться.

К концу августа я начал догадываться, в чём дело, но молчал. Не хотел лезть в отношения жены с матерью. Но Марина сама всё поняла.

— Это ненормально, Вить, — сказала она мне в машине, когда мы возвращались с дачи в начале сентября, снова с пустыми руками. Даже кабачков, этих вездесущих кабачков, которыми обычно заваливают всех знакомых, нам не досталось.

— Мама сказала, что кабачки сгнили на корню, — процедила Марина, глядя в окно. — Все пятнадцать кустов. Сгнили. Ты веришь?

— Нет, — честно ответил я. — Кабачки так не гниют. Если только их кислотой не поливать.

— Я тоже не верю. Я хочу выяснить, куда всё девается.

Развязка наступила через неделю. Марина решила поехать к матери без предупреждения, посреди недели, вечером. У неё были ключи от маминой квартиры. Я поехал с ней, чувствуя, что назревает грандиозный скандал.

Мы вошли в квартиру тихо. Из кухни доносились голоса и аппетитный запах тушёных овощей.

— …ну, кушай, кушай, сынок. Тебе силы нужны, ты мужчина, — ворковал голос Галины Петровны.

— Мам, ну вкусно, конечно, но ты бы мяса добавила, — ответил мужской бас с ленивыми нотками.

Это был Олег. Старший брат Марины. Тридцать восемь лет, ни жены, ни детей, ни постоянной работы. «Творческая личность в поиске себя», как называла его мать. Тунеядец обыкновенный, как называл его я.

Мы с Мариной прошли на кухню. Картина маслом: Олег сидит за столом, перед ним огромная тарелка овощного рагу (кабачки, помидоры, перец — всё узнаваемое), рядом стоит миска со свежим салатом из огурцов и тех самых «исчезнувших» помидоров. А на полу, в углу, стоят три ящика, полные отборных овощей. Красные глянцевые помидоры, пупырчатые огурчики, кабачки, сложенные поленницей.

Немая сцена длилась секунд пять. Олег замер с вилкой у рта. Галина Петровна побледнела, но тут же взяла себя в руки.

— Ой, детки! А вы чего без звонка? — она попыталась улыбнуться.

Марина смотрела на ящики. Потом перевела взгляд на брата, который, оправившись от испуга, продолжал жевать.

— Так вот, значит, где «фитофтора», — тихо сказала Марина. Голос её звенел от напряжения. — Вот где «птицы поклевали».

— Марин, ты чего начинаешь? — нахмурилась тёща, вставая между дочерью и ящиками, словно защищая амбразуру. — Олежка заехал проведать, я его угостила.

— Угостила? — Марина шагнула вперёд. — Мама, мы всё лето там спины гнули! Витя теплицу строил, полив делал! Я полола до кровавых мозолей! Мы ни одного огурца не съели! Ты нам врала, что всё сгнило, что всё пропало! А сама всё это время кормила Олега?!

Олег лениво откинулся на спинку стула.

— Марин, чё ты орешь? Тебе жалко, что ли? Я брат твой, между прочим.

— Жалко? — Марина задохнулась от возмущения. — Да мне не овощей жалко! Мне обидно, что нас за идиотов держат! Олег хоть раз на дачу приехал? Хоть раз лопату в руки взял? Нет! Он сидит в бабушкиной квартире, которую ты на него переписала, и жрёт наш урожай!

Тут Галину Петровну прорвало. Маска доброй старушки слетела.

— Не смей считать куски у брата! — взвизгнула она. — Ему тяжело! Он один, ему никто не готовит, не стирает! У него жизнь не устроена! А у тебя муж есть, вон какой лоб здоровый! — она ткнула в меня пальцем. — У вас всё есть! Вы работаете, у вас зарплаты! Вы себе купить можете! А Олеженьке кто поможет, если не мать?

— Купить? — прошептала Марина. — То есть мы должны пахать на твоей даче, тратить бензин, силы, время, покупать рассаду, удобрения, а потом идти в магазин и покупать себе пластмассовые помидоры, потому что наш урожай сожрал Олег?

— Да! — рявкнула тёща. — Потому что вы семья, вы должны помогать! У Олега сейчас сложный период, он работу ищет. Ему витамины нужны! А вы могли бы и не мелочиться. Подумаешь, кабачок пожалела родному брату! Стыдно должно быть, Марина! Стыдно! Квартиру припомнила… Да, переписала! Потому что мужику угол нужен, он глава семьи будущей! А ты женщина, ты при муже, тебе есть где жить!

Я положил руку на плечо Марине, чувствуя, как её трясет.

— Пойдём отсюда, Мариш, — сказал я твердо. — Тут всё ясно. Витамины — дело святое.

— Постойте! — крикнула нам в спину Галина Петровна. — Вы когда в следующие выходные приедете? Там надо ботву убрать и землю перекопать под зиму! И теплицу помыть!

Я остановился в дверях, обернулся и посмотрел на неё. Потом на Олега, который с ухмылкой накалывал на вилку ломтик помидора — того самого, «Бычье сердце», рассаду которого я лично поливал под фитолампой два месяца.

— Олег перекопает, — спокойно сказал я. — Ему полезно. Витамины надо отрабатывать. Физический труд, говорят, способствует поиску себя.

— Да как ты смеешь! — задохнулась тёща. — Он не может, у него спина!

— А у нас совесть, — отрезал я и вывел жену из квартиры.

Мы ехали домой молча. Марина плакала, тихо, беззвучно, просто слёзы текли по щекам. Мне было больно на неё смотреть. Дело ведь не в кабачках. И не в огурцах. Дело в том, что её просто использовали. Как ресурс. Как рабочую лошадку, которая должна пахать, чтобы «любимый сыночка» мог сладко кушать и мягко спать. Это предательство. Самое настоящее предательство материнской любви.

И вот теперь, в ноябре, этот подаренный коллегой кабачок стал последней каплей.

— Всё, успокойся, — я подошёл к Марине и обнял её. Она уткнулась мне в живот и разрыдалась уже в голос.

— Почему она так со мной, Вить? Почему? Чем я хуже? Я же всё для неё…

— Ты не хуже. Ты лучше. В тысячу раз лучше, — я гладил её по волосам. — И мы больше туда не поедем. Слышишь? Ни ногой. Пусть Олег копает, пусть Олег возит, пусть Олег теплицы моет.

В дверь позвонили. Настойчиво, длинно.

Мы замерли. Неужели тёща приехала скандалить?

Я пошёл открывать. На пороге стояли мои родители. Отец — в старой куртке, мать — в пуховом платке. Рядом с ними стояли два мешка картошки, а в руках у отца была огромная коробка.

— Привет, молодежь! — громогласно рявкнул отец. — А мы тут проездом были, решили заскочить. Не помешали?

— Мама? Папа? — Марина вышла в коридор, вытирая слёзы.

— Ой, доченька, ты чего, плакала? — всплеснула руками моя мама, кидаясь к ней. — Витька обидел? Уши оборву!

— Нет, мам, не Витя… — Марина шмыгнула носом.

— Ну и слава богу. А мы вам гостинцев привезли! — отец с кряхтением поднял коробку и понес на кухню. — Тут наше, всё своё. Сало закоптили, огурчики солёные, лечо, которое ты любишь, Мариш. Варенье малиновое — Витька говорил, ты простывала. И картохи вам два мешка, на зиму хватит.

Они выгружали на стол банки, пакеты, свёртки.

— Вот, тыкву возьми, кашу сваришь! А это капустка квашеная, хрустящая! Берите, берите, нам-то столько зачем? Мы для вас и растим.

Марина смотрела на этот рог изобилия, на суетящуюся свекровь, на довольного свекра, который уже доставал из кармана банку с грибами: «А это лично от меня, рыжики!».

Смотрела — и снова заплакала. Только теперь по-другому.

— Спасибо, — прошептала она, обнимая мою маму. — Спасибо вам огромное.

— Да ты чего, дурочка? — удивилась мама, гладя её по спине. — Свои же люди. Родные. Кто ж вам ещё поможет, если не родители?

Я стоял в дверях кухни и смотрел на них. На столе, среди банок с соленьями от моих родителей, сиротливо лежал тот самый, чужой, подаренный из жалости кабачок. А рядом с ним — невидимая, но жирная точка, которую мы сегодня поставили в отношениях с «дачей для души» Галины Петровны.

— Пап, — сказал я, улыбаясь. — А давай в следующем году мы к вам на посадку картошки приедем? Всем табором.

— А то! — подмигнул отец. — Работы всем хватит. Зато и урожай — пополам. Честно.

Марина подняла на меня глаза. В них уже не было той безысходной обиды. Там было облегчение.

— Пополам, — эхом повторила она. — Честно.

И я понял, что в следующем году мы будем сажать картошку. Но только там, где нас действительно ждут.