Обычно звонок домофона в четыре часа дня означал, что Сергей забыл ключи. Марина, не задумываясь, нажала кнопку открытия подъездной двери, даже не спросив, кто там. Она как раз заканчивала поливать фикус в гостиной, тот самый, что они купили вместе, когда только въехали в эту квартиру.
Шаги в подъезде были слишком тяжелыми, не одинокие. Дверь резко открылась, как будто ее не просто вставили ключ, а ударили плечом. На пороге стоял Сергей. Лицо его было чужим, вырезанным из камня, а взгляд упорно скользил где-то мимо нее, по стенам, по потолку.
И за его спиной, словно тень, маячила улыбающаяся Лидия Петровна, его мать.
— Сергей? Что случилось? — вырвалось у Марины, и рука с лейкой непроизвольно дрогнула, пролив воду на паркет.
Он молча прошел внутрь, грубо стукнувшись о косяк плечом. Пахло от него чужим одеколоном и холодным уличным ветром.
— Ничего не случилось. Все только начинается, — бросил он через плечо и швырнул на журнальный столик, заваленный ее журналами по вязанию, пачку распечатанных листов.
Марина медленно подошла. Верхний лист был криво обрезан по краям. Жирные черные буквы складывались в фразу, от которой свело желудок: «Заявление о расторжении брака».
Она почувствовала, как пол уходит из-под ног.
— Что… Что это? — прошептала она, глядя на него, стараясь поймать его взгляд, найти в его чертах того самого Сергея, который три года назад на этом же самом месте, в пыли от ремонта, на коленях предлагал ей выйти за него.
— Что написано, то и есть. Хватит дуру включать, — он нетерпеливо ткнул пальцем в лист. — Вот здесь, где галочка. Ставь подпись и освобождай нам квартиру.
Слово «нам» прозвучало так естественно, будто он говорил не о себе и своей матери, а о законной семье. Марина перевела взгляд на свекровь. Та не смотрела на нее. Она с деловым видом ходила по гостиной, ее цепкие пальцы сжимали рулетку. Она прикладывала ее к стене между окнами, щелкала механизмом.
— Лидия Петровна, что вы делаете? — тихо спросила Марина.
Свекровь обернулась, и на ее лице расплылась сладкая, ядовитая улыбка.
— О, Мариночка, не мешай, дорогая. Я тут прикидываю. Здесь, понимаешь, перегородку эту гипсокартонную можно снести. Получится большая-пребольшая гостиная. Светлая же комната. И на кухню отсюда вид отличный.
От этих слов Марину бросило в жар. Это была ее квартира. Ее бабушкина хрущевка, проданная на первоначальный взнос, ее материнский капитал, вложенный в ремонт и ипотеку. Их общий с Сергеем дом, который он теперь называл «нам».
— Ты слышишь, что твоя мать говорит? — обратилась она к мужу, и голос ее наконец окреп, пробиваясь сквозь ком в горле.
— А что такого? — он раздраженно скомкал пачку сигарет в кармане. — Мама просто планирует. Все равно тут скоро все переделаем.
— Что переделаете? Это моя квартира!
Сергей фыркнул и, наконец, посмотрел на нее. Но в его глазах не было ни капли тепла, только холодное презрение.
— Ты что, не в курсе? Брак расторгаем, имущество делим пополам. Так что половина — моя. А мама будет жить со мной. Так что подписывай и не затягивай процесс.
Лидия Петровна, тем временем, подошла к ее любимому фикусу, потрогала лист.
— Этот цветок можно в прихожую поставить. А то тут он много места занимает.
Марина смотрела на них обоих: на мужа, тыкающего пальцем в заявление о разводе, и на свекровь, которая уже мысленно переставляла ее мебель в ее же квартире. Воздух стал густым и липким, дышать было нечем. В ушах зазвенела тишина, в которой так отчетливо слышалось предательство.
Она медленно покачала головой, отступая на шаг назад.
— Нет, — выдохнула она. — Ничего я подписывать не буду.
Сергей замер, и его каменное лицо наконец исказилось гримасой злобы. Он сделал шаг к ней.
— Марин, хватит воду мутить! Подписывай и освобождай нам квартиру.
— Сыночек, не кричи на нее, — сладко вмешалась свекровь, все так же улыбаясь. — Марина, ты же не против, что я свою спальню здесь сделаю? Светлая же комната.
В этот момент Марина поняла, что это не кошмар, от которого она вот-вот проснется. Это новая, уродливая реальность. И битва за ее дом, который она сама же и впустила в свою жизнь, только что началась.
Дверь захлопнулась с таким грохотом, что по стене пробежала тонкая трещинка. Марина не сразу поняла, что это не сердце ее разорвалось, а просто дрогнули стены. Она стояла посреди гостиной, в той самой, которую Лидия Петровна уже мысленно перестраивала, и не могла пошевелиться. Ноги стали ватными, а в ушах стоял тот самый приглушенный звон, который бывает после взрыва.
Ее взгляд упал на заявление о расторжении брака. Белый лист с кривыми краями лежал на полированном столе, как труп на чистом полу. Черные буквы плясали перед глазами. Она медленно, будто боялась обжечься, протянула руку и коснулась бумаги. Она была реальной. Шероховатой, холодной.
Это не был сон.
Слово «нам» прозвучало снова в ее памяти, эхом. «Освобождай нам квартиру». «Мы переделаем». Кто это «мы»? Человек, который клялся ей в любви у алтаря, и женщина, которая тогда сдержанно улыбалась, держа в руках дорогой букет.
Марина отшатнулась от стола и, почти не помня как, оказалась в спальне. Она схватила свой телефон с тумбочки. Пальцы дрожали, она трижды промахивалась, пытаясь разблокировать экран. В списке контактов она нашла имя «Алина Юрист» и нажала на него, зажмурившись.
Трубку взяли почти сразу.
— Мара, привет! — послышался бодрый, знакомый голос. — Как дела?
Этот обыденный вопрос оказался последней каплей. Горло сдавили спазмы, и она, не в силах вымолвить ни слова, разрыдалась. Рыдания вырывались глухими, болезненными толчками.
— Марина? Марина, что случилось? Ты где? С тобой все в порядке? — голос Алины мгновенно стал собранным, жестким, каким он всегда был на работе.
— Он… Он… — Марина пыталась проглотить воздух, вытереть лицо, но слезы текли ручьем. — Развод… Заявление… Они… квартиру делят…
—Кто они? Муж? Кто еще? Говори медленнее, дыши.
— Сергей. И его мать. Они только что были здесь. Он требует, чтобы я подписала заявление о разводе. А она… А Лидия Петровна… ходила тут с рулеткой, говорила, что снесет перегородку и сделает себе спальню! В моей квартире! — выпалила Марина, и слова, наконец, пошли потоком, сбивчивым и горьким.
На том конце провода наступила короткая пауза.
— Успокойся. Сядь. Выпей воды, — четко сказала Алина. — Слушай меня внимательно. Ты сейчас не одна дома?
— Нет… Они ушли… Оставили это… это заявление…
— Хорошо. Значит, сейчас ты в безопасности. Теперь дыши. И расскажи по порядку. Муж подал на развод. Свекровь присутствовала. Что именно они сказали про квартиру?
Марина, всхлипывая, сделала несколько глотков воды из стакана на тумбочке и, запинаясь, пересказала весь диалог, слово в слово. Про «половину моя», про «мама будет жить со мной», про «спальню в гостиной».
— Алина, но это же моя квартира! — голос Марины снова задрожал от отчаяния. — Ты же знаешь! Мы ведь на мою бабушкину хрущевку взнос внесли! И мат капитал мой туда ушел!
— Мара, стоп. Давай юридически. Кто собственник по документам? Ты одна?
Вопрос повис в воздухе. И вместе с ним в памяти Марины, как из глубокого подполья, всплыло то, о чем она годами старалась не думать, что казалось давно похороненной мелочью.
— Нет… — прошептала она, и ей стало физически плохо. — Не одна.
— Кто еще?
— Сергей… Его тоже вписали… — она закрыла глаза, пытаясь отогнать накатывающую волну паники.
— Когда? При покупке?
— Да… — Марина снова перенеслась в прошлое. Не в сегодняшний кошмар, а в тот, трехлетней давности, который тогда казался ей проявлением семейной идиллии.
Они сидели за этим же самым столом, отмечая новоселье. Пахло краской и пиццей. Сергей обнял ее за плечи.
— Дорогая, а давай я буду в собственности с тобой, — сказал он тогда, целуя ее в висок.
— Зачем? Ипотека же и так общая, — удивилась она.
— Ну как «зачем»? Чтобы не было потом обид, что я тут как приживал. Мы же семья. Все должно быть пополам. Честно.
И тогда в разговор мягко, как кошка, вписалась Лидия Петровна.
— Сыночка прав, невестка. Не будь жадиной. В нашей семье все общее. Что твое, то его, а что его, то твое. Так надежнее.
Они уговаривали ее неделю. Сергей обижался, ходил хмурый, говорил, что она ему не доверяет. Свекровь вздыхала о том, как важно все делать по-семейному. И в конце концов, уставшая от этого давления, желая доказать свою любовь и отсутствие «жадности», Марина сдалась.
Она сдалась и подписала все бумаги, сделав Сергея полноправным совладельцем.
— Они меня уговорили, — глухо сказала Марина в трубку. — Говорили, что это просто формальность, что мы же навсегда… А я… я поверила.
Голос Алины на другом конце провода стал очень серьезным, почти безжалостным.
— Марина, слушай и запоминай. Если он вписан в собственность, и квартира покупалась в браке, то по закону он имеет полное право на половину. Вне зависимости от того, чьи деньги были на первоначальный взнос. Мат капитал — это отдельная история, его можно будет выделить, но долю мужа это не отменяет.
От этих слов, произнесенных твердым юридическим тоном, мир окончательно рухнул. То, что казалось просто кошмарной сценой, теперь обрело четкие, железобетонные очертания закона.
— Значит… Значит, все правда? — прошептала Марина. — Они действительно могут забрать мою квартиру? Мою половину?
— Мара, они могут попытаться выкупить твою долю или через суд добиться права на нее. А со свекровью… Если она прописана или вселится, выгнать ее будет архисложно. Выдворение через суд — это месяцы, а то и годы.
Марина опустила голову. Слезы уже высохли. Их место занял леденящий, абсолютный ужас. Она осталась одна в тишине своей квартиры, которая вдруг перестала быть ее крепостью. Она стала полем боя. И противник уже успел занять самые выгодные позиции, пока она, глупая, верила в «семью» и «честность».
Тишина в квартире после разговора с Алиной стала гулкой и давящей. Слова подруги-юриста висели в воздухе, как приговор: «…имеет полное право на половину». Марина медленно опустилась на пол в спальне, прислонившись спиной к кровати, и обхватила колени руками. Холод от паркета просачивался сквозь тонкую ткань пижамы, но она его почти не чувствовала. Внутри была пустота, холоднее льда.
Она провела рукой по шероховатой поверхности распечатанного заявления, которое принесла с собой из гостиной, будто надеясь, что тактильный контакт поможет осознать нереальность происходящего. Но нет. Бумага была настоящей. Угроза — абсолютно осязаемой.
«Половина моя», — прозвучал в памяти голос Сергея. Его чуждый, колючий взгляд. И улыбка Лидии Петровны. Эта сладкая, торжествующая улыбка, с которой та измеряла ее стены.
Слезы уже не текли. Они словно замерзли где-то внутри, превратившись в тяжелый, недвижимый ком. Тело отказывалось слушаться, мысли путались. Что ей делать? Куда идти? Согласиться и подписать? Отдать им все, во что она вложила душу и все свои средства? Мысль о том, что в этой квартире теперь будет хозяйничать Лидия Петровна, устраивая свою «спальню» в гостиной, вызывала приступ тошноты.
Она подняла голову и окинула взглядом комнату. Их с Сергеем спальню. Здесь висели их совместные фотографии, на тумбочке лежала его книга, которую он не дочитал. Каждая деталь, которая еще вчера была частью ее счастливой жизни, сегодня казалась насмешкой, элементом чудовищного спектакля, в котором она играла роль наивной дуры.
Внезапно ее взгляд упал на дверцу шкафа-купе. На ту самую, что немного перекосилась, когда Сергей пытался его собрать, и он тогда так смешно ругался. И это воспоминание, такое живое и теплое, стало последней каплей. Ее снова затрясло от безмолвных рыданий. Она была не просто предана. Ее использовали. Ее доброту и желание создать семью превратили в инструмент для отъема жилья.
Она не знала, сколько просидела так, на полу. Часы на тумбочке показывали восемь вечера, когда телефон снова завибрил. Это была Алина.
— Мара, ты как? — голос подруги звучал мягче, но в нем все еще чувствовалась стальная напряженность.
— Плохо, — честно выдохнула Марина. — Я не знаю, что делать. Алина, они же вышвырнут меня на улицу! Это же кошмар!
— Держись. Не позволим. Слушай, я покопалась в законодательстве. Ситуация сложная, но не безнадежная. Закон на их стороне только на первый взгляд. Нужно искать лазейки. Слабое место.
— Какое слабое место? — в голосе Марины прозвучала слабая искорка надежды. — Он же везде вписан!
— Да, но первоначальный взнос — твои деньги. Материнский капитал — твой. Это можно использовать, чтобы оспорить раздел в суде, чтобы тебе присудили большую долю или обязали его выплатить компенсацию. Но для этого нужны железные доказательства. Не просто слова.
Марина сглотнула.
— Какие доказательства?
— Выписки со счетов. Договор купли-продажи твоей бабушкиной квартиры. Расписки. Любой документ, который подтверждает, что основные деньги были твоими. Вспомни, может, что-то осталось? Какие-то старые бумаги? Папки?
Марина медленно поднялась с пола. Ноги затекли и одеревенели. Она подошла к старому комоду, где годами хранила разные «важные» бумаги, до которых никогда не доходили руки. Папка с надписью «Квартира». Она достала ее. Внутри лежал толстый пакет документов: договор ипотеки, справки, квитанции.
Она стала медленно, листок за листком, перебирать их при свете настольной лампы. Сертификат на мат капитал. Выписка из Росреестра, где черным по белому были указаны она и Сергей. Договор купли-продажи ее хрущевки. Ее руки дрожали. Каждый документ был свидетельством ее наивности.
И вот, почти на самом дне папки, ее пальцы наткнулись на что-то твердое. Не бумага, а что-то картонное. Она вытащила старую, потертую на углах сберкнижку. Свой первый счет, который ей открыли еще в школе. Бабушка тайком от всех складывала туда деньги, говоря: «Тебе на взрослую жизнь, на собственный угол».
Марина открыла ее. Последняя запись была о снятии всей суммы. Суммы, которая почти полностью совпадала с первоначальным взносом за эту квартиру.
Рядом с книжкой лежал еще один листок, сложенный вчетверо. Она развернула его. И замерла.
Это была расписка. Надпись была сделана рукой Сергея, еще той, более размашистой и уверенной.
«Я, Сергей Игоревич Волков, подтверждаю, что средства от продажи квартиры, принадлежавшей моей жене Марине, в полном объеме были использованы для покупки новой квартиры по адресу: [здесь был указан ее точный адрес]. Претензий не имею. Дата. Подпись».
Марина не сразу осознала, что читает. Память услужливо подсказала картинку. Ее мама, всегда относившаяся к Сергею с прохладной вежливостью, настаивала на этой «дурацкой формальности» прямо перед сделкой. Марина тогда злилась, кричала, что мама портит им самый счастливый момент, унижает Сергея недоверием. А он, сжав губы, под напором будущей тещи, все же ее написал. Потом они с ним долго смеялись над этой «бумажкой», над «перестраховщицей-мамой». И благополучно забыли о ней.
— Алина, — голос Марины стал тихим, но уже не дрожал. — Я… Я что-то нашла.
— Что именно? Говори! — в голосе подруги послышалось оживление.
— Сберкнижку. Мою старую. Там снята вся сумма, которая пошла на взнос.
— Хорошо! Это уже что-то. Выписки по счету можно запросить в банке, они будут веским доказательством. Что-то еще?
Марина сжала в руке пожелтевший листок.
— И… расписку.
— Какую расписку? — Алина чуть ли не вскрикнула.
— От Сергея. Что он подтверждает, что все деньги от продажи моей квартиры пошли на покупку этой. И что претензий не имеет.
На том конце провода наступила оглушительная тишина. А потом раздался глухой, сдавленный возглас.
— Да ты шутишь! Марина, да ты понимаешь, что это?! Это твой спасательный круг! Это не лазейка, это — брешь в их броне! Эта расписка, особенно вместе с выписками по счетам, кардинально меняет дело! Суд будет на твоей стороне!
Ледяной ком внутри Марины начал таять. Не от радости, нет. От рождающейся, еще робкой, но уже железной уверенности. Она посмотрела на расписку, на эти знакомые, но такие чужие теперь буквы. И впервые за этот вечер на ее лице появилось не отчаяние, а совсем другое выражение.
Она улыбнулась. Тяжело, безрадостно.
— Мамочка, — прошептала она в тишину комнаты. — Прости, что я тогда на тебя злилась. Ты меня спасла.
Следующие несколько дней Марина прожила как в тумане. Но это был не туман отчаяния, а густой, сосредоточенный бродильный чан, в котором медленно вызревала решимость. Она отсканировала расписку и сберкнижку, отправила Алине, и та подтвердила: да, это серьезно. Юрист занялась подготовкой документов для суда.
Ожидание было мучительным. Марина почти не ела, прислушиваясь к каждому шороху за дверью, ожидая нового вторжения. Оно не заставило себя ждать.
В субботу утром дверь снова распахнулась без предупреждения. На этот раз Сергей вошел не один. С ним была Лидия Петровна, державшая в руках не рулетку, а увесистый каталог мебели.
— Ну что, прозрела? — с порога бросил Сергей, сбрасывая куртку на вешалку, будто ничего и не произошло. — Где заявление? Подписала?
Он был уверен в себе, как и прежде. Эта уверенность, эта наглость стали той спичкой, которая подожгла все накопившееся внутри Марины. Она стояла в дверях гостиной, пряча за спиной сжатые в кулаки руки, чтобы скрыть дрожь. Но голос ее не дрогнул.
— Нет. Не подписала. И не подпишу.
Сергей замер, его брови поползли вверх. Лидия Петровна с любопытством подняла глаза от каталога.
— Марин, я не понял шутки, — голос мужа стал тише и опаснее. — Мы договорились?
— Мы ни о чем не договаривались. Ты пришел и что-то потребовал. А я отказываюсь.
— Ты вообще в себе? — он сделал шаг к ней, но она не отступила. — Ты в курсе, что по закону мне положена половина? Или ты думаешь, твои сопли что-то изменят?
Лидия Петровна сладко вздохнула и подошла ближе.
— Мариночка, не упрямься. Зачем ссориться? Подпиши бумаги, получишь свою долю и съедешь. Мы же цивилизованные люди. Мы даже готовы тебе немного доплатить, за ремонт там, всякое… — она помахала каталогом. — Вот я уже диван присмотрела для гостиной. Кожаный, очень солидный.
Марина посмотрела на нее, потом на Сергея. И впервые за все годы она увидела их не как семью, не как родных людей, а как двух хищников, пришедших делить добычу. И этот взгляд придал ей последнюю порцию сил.
— Вы о какой половине говорите? — спокойно спросила она. — О половине чего?
— Квартиры, ты что, тупишь? — уже откровенно разозлился Сергей.
— Но ведь эту квартиру купили на мои деньги. Полностью. На деньги от продажи моей бабушкиной квартиры и на мой материнский капитал. Ты же сам это подтвердил.
В гостиной повисла тишина. Сергей смотрел на нее с искренним непониманием. Лидия Петровна перестала листать каталог.
— Что ты несешь? Какие подтверждения? — фыркнул он, но в его голосе послышалась первая неуверенность.
— Вот эти подтверждения, — Марина медленно вынула из-за спины руку. В ней были расписка и сберкнижка. Она не стала отдавать их в руки, а просто показала.
Сергей присмотрелся. Увидел свой почерк. Его лицо сначала побледнело, потом медленно начало заливаться густой краской.
— Это что еще за бред? Эту бумажку я писал под давлением! Твоя мать меня тогда чуть ли не шантажировала! Это ничего не значит!
— Не значит? — Марина позволила себе горькую улыбку. — А вот в суде, думаю, ей придадут значение. Особенно вместе с выписками по счетам. Суд признает квартиру моей единоличной собственностью, купленной на целевые средства. А тебе, в лучшем случае, положена компенсация за твою долю в ипотеке, которую мы платили вместе. И то, не факт.
Она произнесла это четко, почти дословно повторяя слова Алины. Она видела, как с каждым ее словом Сергей все больше теряет почву под ногами. Его уверенность трещала по швам.
— Ты… Ты сумасшедшая! — выдохнул он. — Ты хочешь судиться?!
— А вы что хотели? Чтобы я просто взяла и отдала вам все, что у меня есть? Чтобы ваша мама спокойно тут обустроила свою спальню? — Марина сделала шаг вперед, и теперь уже они отступили. — Нет. Ничего у вас не получится.
Лидия Петровна нашлась первой. Ее сладкая маска мгновенно сползла, обнажив оскал.
— Так-так-так… Вон оно что! — зашипела она. — Вцепилась когтями, жадина! Хочешь оставить моего сына ни с чем?!
— Он пришел сюда меня оставить ни с чем! — парировала Марина, повышая голос впервые. — И вы с ним! Вы хотели отобрать у меня дом! Мой дом!
— Это наш общий дом! — рявкнул Сергей, снова пытаясь перейти в атаку.
— Общий? — Марина засмеялась, и смех этот прозвучал дико и горько. — Ты вложил сюда хоть рубль своих денег? Нет. Ты вложил только свое имя. И то, потому что я была дурой, которая поверила в твою «честность».
Она посмотрела ему прямо в глаза.
— Забери свое заявление. И убирайся. Со своей мамой. Пока я не вызвала полицию за незаконное проникновение.
Сергей стоял, тяжело дыша. Глаза его налились кровью. Он посмотрел на расписку в ее руке, и по его лицу пробежала судорога бессильной ярости. Он понял. Понял, что его козырь — «половина по закону» — внезапно сгорел дотла.
— Я… я с тобой разберусь! — прохрипел он. — Эта бумажка — ничего не стоит! Ничего!
— Попробуй оспорить, — бросила ему Марина в спину, пока он, схватив за руку ошеломленную Лидию Петровну, грубо выходил в прихожую и выдергивал свою куртку.
Дверь снова захлопнулась. Но на этот раз Марина не плакала. Она стояла, слушая, как ее сердце колотится в груди, выстукивая новый, яростный ритм. Битва только начиналась. Но первая атака была отбита. И теперь враг знал, что она не беззащитная жертва. Она — противник, у которого есть свое оружие.
Она подошла к окну и увидела, как они внизу, у подъезда, о чем-то горячо спорят. Сергей размахивал руками, а Лидия Петровна, судорожно кутая себя в платок, что-то кричала ему в лицо.
Марина разжала ладонь. На ней отпечатались красные следы от ее же собственных ногтей. Она медленно провела другой рукой по листу расписки. Это была не просто бумага. Это был щит. И она была готова его использовать.
Тишина, наступившая после ухода Сергея и Лидии Петровны, была иной. Она не давила, а звенела. Звенела отдачей от только что произнесенных слов, от адреналина, все еще пульсирующего в крови. Марина стояла, опершись ладонями о подоконник, и смотрела, как внизу две фигурки, жестикулируя, садятся в машину и уезжают. Она не испытывала триумфа. Лишь ледяное, сосредоточенное спокойствие.
Она прошла в спальню, взяла с тумбочки телефон и набрала Алину.
— Они только что были здесь, — без предисловий начала она, и голос ее звучал устало, но твердо.
— И? Что было? — Алина сразу же вошла в курс дела.
Марина коротко пересказала сцену с распиской. Про ярость Сергея, про истерику свекрови, про свои слова о суде и полиции.
— Молодец, — однозначно заключила Алина. — Ты держалась идеально. Теперь они в курсе, что легкой прогулки не будет. И это главное. Но, Мара, готовься. Они не отступят. Сейчас начнется самая грязная часть.
— Я понимаю. Что мне делать сейчас?
— Во-первых, убери оригиналы документов в надежное место. Не в квартиру. Лучше всего в банковскую ячейку или отдай мне. Сделай еще несколько копий. Во-вторых, меняй замки. Сегодня же. Пока у Сергея есть ключи, твой дом — проходной двор.
— Хорошо, — Марина кивнула, будто Алина могла ее видеть. — Сделаю.
— В-третьих, готовься к тому, что они попробуют давить по-другому. Он может начать названивать, умолять, угрожать. Свекровь может пустить в ход слезы, попытаться вызвать жалость. Ты не должна поддаваться. Ни на секунду.
— Не бойся, я уже вышла из этого состояния, — Марина сжала телефон. — После той сцены… во мне что-то переключилось.
— Отлично. Тогда начинаем формальную подготовку. Я сегодня же подам исковое заявление в суд о признании квартиры твоей единоличной собственностью и о снятии Сергея с регистрационного учета. Основание — расписка и целевые денежные средства. Будем действовать на опережение.
Мысль о том, что дело переходит в официальную, юридическую плоскость, была одновременно пугающей и обнадеживающей. Теперь это была не просто бытовая ссора, а процесс с четкими правилами.
— Я согласна. Делай, что нужно.
Повесив трубку, Марина не стала медлить. Она нашла в интернете службу по срочной замене замков, заказала мастеров на ближайшее время. Пока ждала, она аккуратно, в отдельную плотную папку, сложила оригиналы расписки, сберкнижки, договора купли-продажи. Папку она упаковала в непромокаемый пакет. Завтра она отвезет ее Алине.
Пока она наводила порядок в документах, ее взгляд снова упал на свадебную фотографию в серебряной рамке. Они с Сергеем смеющиеся, в лучах заходящего солнца. Она взяла рамку в руки, провела пальцем по стеклу, под которым улыбался тот, другой, незнакомый теперь человек. Никакой боли, лишь легкая грусть, как по давно умершему. Она открыла заднюю стенку, вынула фотографию, разорвала ее пополам, а потом еще на несколько частей. Клочки бумаги полетели в мусорное ведро. Пустая рамка была убрана в дальний шкаф.
Вечером, когда новые, блестящие замки уже были установлены, раздался звонок на мобильный. «Сергей». Марина глубоко вдохнула и взяла трубку.
— Да?
— Марина, нам нужно поговорить, — его голос был неестественно спокоен, вымученно-ровным. — Без истерик. По-взрослому.
— Я слушаю.
— Эта ситуация вышла из-под контроля. Давай без судов. Давай решим все миром. Ты же понимаешь, что суд — это деньги, время, нервы.
— Ты обо всем этом думал, когда приносил мне заявление о разводе и требовал подписать? — спокойно спросила Марина.
Он проигнорировал вопрос.
— Я готов отказаться от своей доли. Забрать заявление о разводе. Мы просто разойдемся, как цивилизованные люди.
— На каких условиях? — Марина знала, что сейчас последует.
— Ты выплачиваешь мне компенсацию. За мою долю. Ну, там, полмиллиона, например. И мы квиты. Я снимусь с регистрации, и ты больше никогда не услышишь ни обо мне, ни о маме.
Марина чуть не рассмеялась ему в трубку. Полмиллиона. За долю в квартире, в которую он не вложил ни копейки.
— Нет, Сергей, — сказала она твердо. — Никаких денег. Ты написал расписку, что претензий не имеешь. Я намерена добиваться через суд признания этой расписки действительной и полного признания квартиры моей собственностью. Ты получишь ровно то, что положено по закону в этом случае. И скорее всего, это будет ноль.
Его притворное спокойствие лопнуло.
— Да ты совсем охренела! Я тебе всю молодость отдал! Я тут жил, ремонт делал!
— Ремонт мы делали вместе, на общие деньги. А свою молодость ты подарил не мне, а возможности получить бесплатное жилье. Разговор окончен. Все дальнейшие беседы — через моего представителя, в суде.
— Ты пожалеешь об этом! — его голос сорвался на крик. — Я тебя сломаю!
Она ничего не ответила и положила трубку. Рука чуть дрожала, но на душе было странно легко. Первый шквал она пережила. Первую попытку манипуляции отбила.
Она подошла к новой, прочной двери, проверила замок. Все было надежно заперто. Ее крепость снова стала ее крепостью. Ненадолго прикрыв глаза, она представила себе зал суда. Сергея. Лидию Петровну. Судью. И себя — с папкой документов в руках.
Война была объявлена. И она была готова в ней победить.
Неделя, последовавшая за тем разговором, прошла в тревожном, но деятельном спокойствии. Марина собрала и систематизировала все документы, как советовала Алина. Оригиналы были надежно спрятаны. Новые замки на двери внушали чувство безопасности, пусть и зыбкое. Она почти поверила, что битва переместится в чистое поле судебного зала, где будут править бал параграфы и доказательства.
Но она недооценила своих оппонентов.
Первой ласточкой стал звонок от соседки снизу, тети Люды, женщины в возрасте, с которой они всегда поддерживали добрососедские, почти приятельские отношения.
— Мариночка, дорогая, это Людмила Семеновна, — в трубке прозвучал озабоченный голос. — Ты не подумай ничего, я просто как к дочери… У тебя там все в порядке?
— Да, спасибо, все хорошо, — удивилась Марина.
— Просто… ко мне тут твоя свекровь заходила. Лидия, кажется? Такая… энергичная. Жалуется, плачет. Говорит, ты их с сыном на улицу выгоняешь, квартиру незаконно отбираешь, а у Сергея, говорит, сердце больное, он в стрессе, чуть ли не инфаркт вот-вот случится. Говорит, ты им вообще жить не даешь…
Марину будто обдали кипятком, а потом ледяной водой.
— Что? — выдавила она. — Она это… всем соседям рассказывает?
— Ну, я не знаю, кому еще… Ко мне зашла, поплакаться. Говорит, очень переживает за тебя, что ты, мол, после всех этих стрессов не в себе, у психолога наблюдаешься, и они просто боятся за твое состояние… Я, конечно, ничего плохого не подумала! Я просто решила позвонить, проведать…
Марина поблагодарила тетю Люду скрипящим сердцем и положила трубку. Руки дрожали, но на этот раз не от страха, а от бессильной ярости. Они не просто давили на нее — они пытались уничтожить ее репутацию, выставить сумасшедшей, неадекватной тиранкой. В ее же собственном доме, среди соседей, которые ее знали годами.
Вечером того же дня, когда она выносила мусор, ее на лестничной клетке поджидал Сергей. Он стоял, прислонившись к стене, бледный, с эффектно-похудевшим лицом. Он не бросался на нее, не кричал. Он смотрел на нее усталыми, полными страдания глазами.
— Марина, — начал он тихим, надтреснутым голосом. — Давай прекратим этот цирк. Посмотри на меня. Я же не выдерживаю. Мама чуть с ума не сошла. А эти слухи… Я же знаю, ты не такая. Давай поговорим. Как раньше.
Он попытался взять ее за руку. Марина резко отдернула ее.
— Какие слухи, Сергей? О том, что я сумасшедшая и вас на улицу выгоняю? Это ты с мамой их и распускаешь!
Он сделал шокированное лицо, будто ей в лицо плеснули кислотой.
— Я?! Да ты что! Марина, опомнись! Это кто-то третий сплетничает! Мы же семья! Мы хотим все решить по-хорошему! Я же люблю тебя!
Эти слова, произнесенные с такой фальшивой нежностью, стали последней каплей.
— Хватит! — резко сказала она, и эхо разнеслось по подъезду. — Хватит лгать! Ты пришел ко мне не потому, что любишь. Ты пришел, потому что твоя грязная игра с распусканием слухов не сработала так, как ты хотел. Ты понял, что я не сломаюсь и не побегу за тобой с предложением денег, чтобы ты только отстал. Ты хочешь решить «по-хорошему»? Отзовывай свои претензии к квартире, и мы разведемся. Больше мне от тебя ничего не нужно.
Его маска страдальца мгновенно сползла. В глазах блеснула знакомая злоба.
— Значит, так? — прошипел он. — Ничего не хочешь слушать?
— Я все уже услышала. И увидела. Теперь прошу меня пропустить.
Он не двигался, блокируя ей путь. Тогда она достала телефон.
— Я сейчас позвоню в полицию и сообщу, что ты не даешь мне пройти в мою собственную квартиру, осуществляешь преследование и психологическое давление. Уверена, с новыми замками и распиской в моем распоряжении, им будет очень интересно с тобой побеседовать.
Сергей с ненавистью посмотрел на нее, на телефон, и медленно, нехотя, отступил в сторону. Она прошла мимо, не глядя на него, чувствуя его взгляд у себя в спине. Она слышала, как он что-то хрипло выругался и тяжелыми шагами побрел вниз.
Вернувшись в квартиру и заперев все замки, она прислонилась к двери и закрыла глаза. Ей было не страшно. Ей было… грязно. От этой лжи, от этих театральных сцен, от осознания, сколько подлости может быть в человеке, которого ты когда-то любила.
Она позвонила Алине и рассказала обо всем.
— Классика жанра, — без удивления констатировала та. — Дискредитация и давление на жалость. Ты правильно сделала, что не повелась. Теперь жди следующего шага.
— Какого?
— Они могут попробовать написать на тебя заявление в полицию или опеку. Например, что ты ведешь аморальный образ жизни, угрожаешь им, или что ты невменяема и не можешь отвечать за свои действия. Не пугайся, если придут. Ничего они не докажут. Но сам факт будет давить психологически.
Марина кивнула про себя. Она уже почти ничего не боялась. Эта грязь, которую они на нее вылили, закалила ее. Она смотрела в окно на темнеющий город. Где-то там были они — двое, которые думали, что смогут ее сломать. Но они ошибались. С каждым их низким ударом она становилась только сильнее. И ее решимость бороться до конца крепла, превращаясь в холодную, беспощадную сталь.
Часть 7: «Судный день»
Дата суда была назначена на хмурое осеннее утро. Марина стояла перед зеркалом в строгом темном костюме, который она купила специально для этого дня. Она внимательно изучала свое отражение: подтянутое, бледное лицо, тени под глазами, но в самих глазах — непривычная твердость. Ни страха, ни паники. Лишь холодная концентрация. Она повторяла про себя наказ Алины: «Говори четко, по делу, не поддавайся на провокации. Судья — не психолог, ему нужны факты».
Зал суда оказался небольшим, тесным и до боли официальным. Пахло старым деревом, пылью и чем-то безлично-казенным. Ее сердце на мгновение ушло в пятки, когда она увидела их. Сергей и Лидия Петровна сидели за соседним столом. Он был в том же пиджаке, что и в день их бракосочетания, и эта деталь вызвала в горле горький комок. Лидия Петровна, в темном платке, сжимала в руках потрепанную бумажную салфетку, время от времени театрально прикладывая ее к сухим глазам.
Судья — женщина средних лет с усталым, неумолимым лицом — открыла заседание. Монотонным голосом она огласила существо иска.
Первой выступала Алина. Ее речь была образцом юридической четкости и спокойной убедительности. Она последовательно изложила всю цепочку: продажа единоличной собственности Марины, использование этих средств как первоначального взноса, подтверждающие выписки со счетов, целевой характер материнского капитала. И затем, как кульминацию, она предъявила суду расписку ответчика.
— Уважаемый суд, прошу обратить внимание на данный документ, — голос Алины звенел сталью. — Собственноручно написанная ответчиком расписка, где он недвусмысленно подтверждает два ключевых факта: источник средств для покупки спорной квартиры и отсутствие у него каких-либо финансовых претензий на момент сделки. Данная расписка, в совокупности с иными представленными доказательствами, однозначно свидетельствует о том, что квартира была приобретена на личные средства истицы и не может считаться общим совместным имуществом супругов.
Судья взяла расписку, надела очки и несколько секунд изучала ее молча.
Затем слово дали Сергею. Он встал, поправил пиджак. Его голос поначалу срывался.
— Ваша честь… Эта расписка… Она не имеет силы! Ее вырвали у меня под давлением! Моя теща, она… она устроила сцену прямо перед сделкой, говорила, что без расписки не даст денег, оскорбляла меня! Я был в состоянии аффекта! Я написал это, лишь бы все закончить!
— Какие именно оскорбления вы имеете в виду? И были ли свидетели данного давления? — безразличным тоном спросила судья.
— Ну… она говорила, что я… аферист… что жду ее смерти… Свидетелей не было, мы были на кухне! — Сергей разгорячился, его лицо покраснело.
— То есть, вы утверждаете, что написали расписку под психологическим давлением, но подтвердить это не можете, — констатировала судья, делая пометку в деле.
— Но я же вложил в эту квартиру душу! Я делал ремонт! Вкладывал свои силы! — голос Сергея стал громче, в нем зазвенели нотки истерики.
— Предоставьте, пожалуйста, документальные доказательства ваших значительных финансовых вложений в ремонт, — парировала Алина. — Чеки, квитанции, выписки с ваших личных счетов о переводе средств на приобретение строительных материалов.
Сергей замер, беспомощно глядя на нее. Чеков, конечно же, не было. Все покупки делались с ее карт или наличными из общего бюджета.
Тогда слово взяла Лидия Петровна. Она встала, вся изображая смирение и горе, и начала говорить плачущим, дрожащим голосом.
— Ваша честь, милая, поймите… Мы же семья! Мы всегда хотели только добра Мариночке! Она как дочь была для меня! А теперь… она хочет оставить моего мальчика на улице! Он же ничего не имеет! А она — вся в своей квартире… Мы просто хотели мира и согласия…
Она говорила долго, путано, пытаясь давить на жалость, рисуя картины их мнимой дружной жизни. Марина слушала это, глядя в стол, и чувствовала, как внутри все сжимается от возмущения. Но она помнила наказ Алины — не проявлять эмоций.
Когда Лидия Петровна закончила, судья снова повернулась к Марине.
— Истица, что вы можете сказать по существу заявлений ответчиков?
Марина медленно поднялась. Она положила ладони на прохладную деревянную столешницу, чтобы они не дрожали, и сделала глубокий вдох.
— Уважаемый суд, — начала она, и голос ее прозвучал тихо, но четко, разносясь в тишине зала. — Никакого давления на моего мужа… на ответчика не оказывалось. Моя мама действительно попросила его написать эту расписку. Не из-за недоверия, а для порядка. Чтобы все было официально. Он написал ее добровольно, без всяких сцен. А потом мы много лет жили душа в душу, и эта бумажка никому не была нужна. Она понадобилась только сейчас, когда ответчик решил, что имеет право на половину того, что ему никогда не принадлежало. Я не хочу ничьей жалости. Я хочу справедливости. И чтобы мне вернули то, что по праву является моим.
Она села. В зале снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Лидии Петровны.
Судья удалилась в совещательную комнату. Минуты ожидания растянулись в вечность. Марина не смотрела в сторону бывшей семьи. Она смотрела в окно на серое небо, чувствуя невероятную усталость.
Наконец, судья вернулась на свое место. Все присутствующие поднялись.
— Решением суда, — раздался ровный, бесстрастный голос, — исковые требования истицы Волковой М.Р. удовлетворить полностью. Квартиру по адресу… признать единоличной собственностью истицы. Снять ответчика Волкова С.И. с регистрационного учета по указанному адресу…
Дальнейшие слова потонули в оглушительном реве Лидии Петровны.
— Это беззаконие! Да как вы можете! Вы погубили моего сына! — она зашлась в истерическом плаче, хватая Сергея за рукав.
Сергей стоял абсолютно белый, не двигаясь, уставившись в одну точку. Его план рухнул. Его блеф был разоблачен. В его глазах читалось не столько горе, сколько шок и жгучее унижение.
Марина не смотрела на них. Она обернулась к Алине, которая с легкой, едва заметной улыбкой кивнула ей. Победа. Горькая, тяжелая, выстраданная, но победа.
Она собрала свои бумаги и, не оглядываясь на рыдающую свекровь и уничтоженного мужа, вышла из зала суда. За ее спиной захлопнулась дверь, отделяя ее от прошлого. Впереди была только тишина. И свобода.
— Я тебя не звала. Завтра же убирайся из квартиры, — заявила Ольга родственничку