Нотариус поправил очки и посмотрел на Веру с каким-то неловким сочувствием. Она сидела на жёстком стуле и сжимала в руках платок — тот самый, который Борис подарил ей на последний день рождения. Три недели назад его не стало. Резко, без предупреждения — утром не проснулся. Она всё ещё ждала, что он вернётся с работы и скажет: «Верунь, что на ужин?»
— Итак, — нотариус начал оглашать завещание— дом по улице Садовой, двухэтажный, кирпичный, со всеми хозяйственными постройками — переходит сыну, Владиславу Борисовичу.
Вера вздрогнула. Не поняла сразу. Дом — тот самый, который они строили вместе сорок лет назад. Она таскала кирпичи, пока Борис клал стены. Он тогда говорил: это наша крепость, Верка. Здесь ты будешь жить всегда.
— А мне что? — спросила она тихо.
— Вам, Вера Николаевна, остаётся участок в садовом товариществе «Рассвет». Там строение хозяйственного назначения, в документах значится как сарай.
Рядом Владислав выдохнул — не с облегчением, а с каким-то довольным хмыканьем. Вера почувствовала это затылком раньше, чем услышала.
— Ну вот и славно, — сказал он, поднимаясь. — Мам, пошли, тут уже всё ясно.
Она обернулась. Лицо сына было спокойным, даже весёлым. Он не пытался скрыть своё торжество — зачем, если он выиграл?
Он вёз её домой молча, барабанил пальцами по рулю. Вера смотрела в окно и не могла сложить в голове то, что только что произошло. Сорок лет она вставала в шесть утра, чтобы Борис успел на работу с горячим завтраком. Сорок лет стирала, гладила, лечила, ждала. Когда Владислав родился, она три года не спала ночами — колики, температура, больницы. Борис тогда пропадал на заводе, а она одна качала орущего младенца и думала, что сойдёт с ума.
И вот теперь этот младенец вырос и получил дом. А она — сарай.
Владислав припарковался у крыльца и повернулся к ней. На лице не было ни капли смущения.
— Слушай, мам, давай без обид. Отец сам так решил — значит, знал, что делает. Мне этот дом очень нужен. Я уже всё просчитал — снесу, построю что-то современное и продам. Мне позарез нужны деньги, ты же в курсе.
Вера смотрела на него и не узнавала. Когда он успел стать таким?
— Ты о чём говоришь, Владислав?
— О том, что дом теперь мой. А тебе отец оставил сарай — значит, этого достаточно. В твоём возрасте много и не надо. Можешь к тёте Светлане переехать, у неё комната пустует. Или вот в свой сарай — как хочешь, честно.
— Это мой дом, — выдохнула она.
— Нет, мам. Это был твой дом. Теперь он мой. И мне нужно, чтобы ты съехала быстро. Подрядчики через неделю начинают работу. Не затягивай, ладно?
Он вышел из машины и пошёл к калитке, даже не обернувшись. Вера осталась сидеть на переднем сиденье и чувствовала, как внутри что-то медленно ломается — беззвучно, но больно.
Через пять дней Владислав привёз бригаду. Мужики в грязных спецовках ходили по комнатам, простукивали стены, обсуждали, где несущая, а где можно сразу ломать. Вера стояла на кухне и слушала, как они смеются над старыми обоями в спальне.
— Мам, ты собралась? — Владислав заглянул к ней, держа в руках рулетку. — Давай без затягиваний. Мне нужно освобождать площадку. Тебе там, в сарае, всё равно много не надо — отцу, видать, хватало.
— Я здесь сорок лет прожила, — сказала она тихо.
— Ну и что? Время идёт, всё меняется. Не цепляйся за прошлое. Я тебе помогу донести чемоданы до машины, если что. Только быстрее, пожалуйста.
Он развернулся и ушёл. Вера услышала, как он громко объясняет прорабу, что старую плитку в ванной можно сразу бить — жалко нечего.
Она собрала два чемодана. Одежду, несколько фотографий, свидетельство о браке. Всё остальное осталось лежать на полках — как будто её здесь никогда и не было. Владислав даже не вышел проводить. Только крикнул из коридора:
— Мам, замок оставь на столе! Мне нужен комплект ключей!
Вера положила связку ключей на кухонный стол. Тот самый стол, за которым они ужинали сорок лет. Вышла на крыльцо с чемоданами и поймала такси.
Водитель высадил её у въезда в товарищество — дальше дорога шла разбитая, в ямах. Вера тащила чемоданы по грязной колее и думала о том, что Борис, наверное, ошибся. Или она чего-то не понимает. Почему он оставил её с пустыми руками? Неужели правда считал, что сарая ей достаточно?
Участок нашёлся не сразу. Покосившийся забор, заржавевшая калитка. Постройка выглядела серой, облупленной, с гнутыми петлями на двери. Вера достала ключ и вставила в замок.
Дверь открылась легко — слишком легко для заброшенного места.
Внутри не было плесени. Пахло машинным маслом, кожей и чем-то свежим — как в автосалоне. Вера нащупала выключатель, свет зажёгся ярким белым светом. Она шагнула внутрь и остановилась.
Это был не сарай. Это был ангар — чистый, современный, с вентиляцией под потолком и ровным бетонным полом. Вдоль стен стояли три огромных брезентовых чехла.
Вера подошла к ближайшему и дёрнула за край ткани.
Под ней блестел чёрный лак — длинный капот «Чайки». Хромированные детали сияли, будто машину только что вытерли. Вера осторожно коснулась металла. Холодный, настоящий, дорогой.
Она сняла чехлы с остальных машин. Ещё две — редкие, старинные, в музейном состоянии. Вера не разбиралась в марках, но даже она понимала: такое не хранят в сараях просто так.
На стене висел металлический шкафчик. Кодовый замок. Вера стояла перед ним несколько секунд, а потом набрала дату их свадьбы — просто попробовать.
Замок щёлкнул.
Внутри лежал конверт. На нём рукой Бориса: «Верочка». Она опустилась на край верстака и развернула лист.
«Если ты это читаешь — я не успел сказать всё сам. Прости меня.
Я видел, каким стал Владислав. Видел, как он смотрит на дом — не как на родное место, а как на товар. Как считает деньги, когда думает, что я не вижу. Он давно перестал быть нашим сыном. Стал чужим, жёстким, расчётливым.
Я боялся, что если оставлю тебе дом, он вышвырнет тебя через месяц. Или заставит чувствовать себя виноватой за каждую копейку. Поэтому решил иначе.
Машины — это коллекция. Я собирал её двадцать лет, вкладывал всё, что зарабатывал втихаря. Они стоят очень больших денег. В конверте телефон Семёна — он оценщик, честный человек. Позвони ему, он всё объяснит.
Ещё там документы на три павильона в Северном районе — сдаются в аренду. Ты будешь получать доход, ни о чём не думая. И домик в сосновом краю — я купил его пять лет назад. Хотел показать тебе, но всё откладывал.
Живи там. Или продай всё и езжай, куда душа просит. Только не отдавай ничего Владиславу. Пусть получит дом — и пусть этого ему хватит.
Прости, что так вышло. Я любил тебя больше всего на свете. Борис».
Вера сложила письмо обратно. Руки были спокойными. Только внутри что-то перевернулось — медленно, но окончательно.
Семён приехал утром. Крупный, с седой бородой, в куртке, пропахшей бензином. Он обошёл все три машины молча, присел у каждой на корточки, открывал капоты, проверял номера. Потом выпрямился и посмотрел на Веру серьёзно.
— Вы понимаете, что тут стоит? Это не просто старьё. Это редкость. Коллекционеры за такое дерутся. Я могу организовать продажу — быстро и дорого. Или можете оставить, сдавать на выставки. Но тогда охрану нужно.
Он назвал цифру. Вера не запомнила её — только то, что в глазах потемнело на секунду.
— А документы на павильоны и дом — всё чистое, — продолжал Семён. — Борис всё оформил на вас заранее, через доверенных людей. Проверено юристами. Вам только подписи в нужных местах поставить. Хотите, я вас с ними свяжу?
— Свяжите, — сказала Вера.
Владислав позвонил через неделю. Голос был нервный, раздражённый.
— Мам, ты чего трубку не берёшь? Слушай, тут странная история вышла. Ко мне люди какие-то приходили, говорят, что документы на дом оформлены неправильно. Что часть собственности якобы спорная. Ты ничего не подписывала недавно?
Вера помолчала.
— Нет, — сказала спокойно.
— Блин, мам, у меня подрядчики уже материал завезли! Я кредит взял на стройку! А тут выясняется, что я не могу дом снести, пока всё не перепроверят! Ты можешь приехать, поговорить с нотариусом? Может, там что-то не так оформлено у отца?
— Не могу, Владислав. Я занята.
— Чем ты можешь быть занята в сарае?! Мам, это серьёзно! Мне деньги нужны, я кредит взял! Приезжай, разберёмся вместе!
— Владислав, я тебе ничем не могу помочь. Отец оставил тебе дом — вот ты его и разбирайся. Мне он оставил сарай. Помнишь, ты сам говорил — этого достаточно.
Она повесила трубку. Через минуту он перезвонил — она не взяла. Потом ещё раз. Потом написал длинное сообщение, где объяснял, что ситуация серьёзная, что ему реально нужна помощь, что он не хотел её обидеть.
Вера прочитала и удалила.
Через месяц он приехал сам. Нашёл адрес товарищества, видимо, через нотариуса. Вера услышала, как хлопнула калитка, и вышла на порог ангара.
Владислав выглядел измотанным. Помятая куртка, тёмные круги под глазами. Он остановился в нескольких шагах и посмотрел на неё растерянно.
— Мам, что это? — он кивнул на ангар. — Какой тут сарай? Тут что, мастерская?
— Заходи, — сказала она ровно.
Он вошёл и замер. Взгляд упал на машины — на блестящий чёрный лак, на хромированные детали, на идеальную «Чайку» под мягким светом ламп. Потом на стеллажи с документами, на открытый шкафчик, на стопку бумаг на верстаке.
— Это что? — голос дрогнул. — Откуда это?
— От отца, — Вера сложила руки на груди. — Он собирал коллекцию двадцать лет. Эти машины стоят больше, чем твой дом. Намного больше. Ещё он оставил мне три торговых павильона и домик в другом городе. Всё оформлено на меня. Чисто, без споров.
Владислав медленно обернулся к ней. Лицо побелело.
— То есть ты… у тебя есть деньги? А ты мне не сказала?
— Зачем? Ты же сам решил, что мне достаточно сарая. Вот я в нём и живу.
— Мам, ну это же… это нечестно! Я думал, что у тебя ничего нет! Я взял кредит, я влез в долги! А у тебя тут…
— Владислав, — она перебила его спокойно, — когда отец ушёл из жизни, ты даже не спросил, как я буду жить. Ты просто сказал, что мне хватит койки в сарае. Ты выставил меня из дома за неделю. Не подумал, не пожалел. Ты радовался, что получил всё сам.
— Я не радовался! Просто… мне нужны были деньги, ты же знаешь!
— А мне не нужны были? — она сделала шаг вперёд. — Мне не страшно было оказаться на улице в шестьдесят лет? Ты хоть раз об этом подумал?
Он молчал. Смотрел в пол.
— Отец знал, каким ты стал, — продолжала Вера тихо. — Он видел, что ты меня вышвырнешь. Поэтому оставил мне то, что ты не сможешь отобрать. А тебе дал дом — чтобы ты успокоился и оставил меня в покое.
— Мам, ну помоги мне! Я же твой сын! У меня кредит, подрядчики требуют деньги, я не знаю, что делать!
Вера посмотрела на него долго. Потом качнула головой.
— Ты мне тоже не помог, когда я тебя просила остаться в доме хотя бы ещё месяц. Ты сказал, что времени нет. Вот и у меня времени нет, Владислав. Разбирайся сам.
Он стоял посреди ангара — растерянный, сломленный, с опущенными плечами. Вера развернулась и пошла к выходу. На пороге обернулась.
— Когда будешь продавать дом, чтобы расплатиться с долгами — вспомни, как выкидывал меня оттуда. Может, поймёшь, что отец сделал правильно.
Она вышла и закрыла за собой дверь.
Сосновый край встретил её запахом хвои и тишиной. Дом был маленьким, тёплым, с каменной печкой и широкими окнами. Соседка принесла свежий хлеб и сметану, сказала, что Борис просил присматривать за домом, что он был хорошим человеком.
Вера поставила чайник, села у окна. За стеклом качались сосны — высокие, старые, спокойные. Где-то далеко Владислав разбирался с кредитами и подрядчиками. Пусть разбирается. Это больше не её проблема.
Она подумала о Борисе — о том, как он всё предусмотрел. Как молчал, когда надо было кричать. Как защитил её единственным способом, который мог.
Телефон завибрировал — сообщение от Владислава. «Мам, прости. Я всё понял. Можно мне приехать?»
Вера посмотрела на экран, потом положила телефон экраном вниз. Отвечать она будет. Но не сегодня. Не завтра. Когда-нибудь потом. Или не будет. Это теперь решала она.
Она сделала глоток горячего чая, посмотрела на закат. Впервые за сорок лет ей не нужно было ни перед кем оправдываться. Ни о ком беспокоиться. Ни за кого отвечать.
Только за себя.
— В квартиру переедет мама! Это и ее жилье тоже! – муж распорядился моим добрачным жильем