Нина стояла перед зеркалом в дамской комнате и не узнавала себя. Платье душило, лицо чужое, глаза пустые. За дверью орал тамада, гости смеялись, отец, наверное, уже в стельку. А она не могла заставить себя улыбнуться.
Дверь приоткрылась. В щель просунулась седая голова Матвеича, старого рабочего, который тут лет двадцать столы протирает.
— Дочка, не пей из своего бокала, — сказал он тихо, глядя в пол. — Жених твой туда порошок сыпанул, пока все орали. Я из подсобки видел. Белый такой, из пакетика.
Нина обернулась, но Матвеич уже закрыл дверь.
Она села на холодный подоконник, зажала рот ладонью, чтобы не закричать. В голове мелькали обрывки: Григорий, такой заботливый, такой правильный. Как он помогал после того, как Сергей ушёл из жизни два года назад. Тот нелепый несчастный случай на дороге — грузовик вылетел в кювет, тормоза отказали. Месяц Нина не могла говорить, просто сидела и смотрела в стену.
А потом появился Григорий. Друг отца, деловой, с хваткой. Помог с похоронами, возил Ивана Николаевича по врачам, когда у того сердце прихватило. Говорил: «Нина, ты не должна оставаться одна. Я позабочусь.»
Отец светился от счастья: зятя нашёл. Деловой человек, с перспективами. Уже пообещал ему долю в бизнесе, должность заместителя. Нина не сопротивлялась — какая разница, за кого выходить, если внутри пусто?
Но порошок в бокале — это что?
Нина вернулась в зал. Ноги ватные, в ушах шум. Григорий сидел во главе стола, обнимал отца за плечи, говорил что-то громко, все смеялись. На столе стояли два бокала с красными лентами — для жениха и невесты.
Она села рядом. Григорий наклонился, положил руку ей на колено под столом, сжал — не нежно, а жёстко, как предупреждение:
— Ты где была? Тамада заждался. Сейчас главный тост.
— Платье поправляла.
— Ну давай, соберись уже. — Он улыбнулся, но глаза холодные. — Потом отдохнёшь.
Тамада поднял микрофон, заорал про любовь и семью. Гости подняли бокалы. Григорий протянул Нине её бокал с лентой. Она взяла его, смотрела на игристое — прозрачное, с пузырьками. Рука дрожала.
Тамада крикнул: «Горько!» Все загалдели. Григорий поднёс свой бокал к губам, кивнул ей: давай, пей.
Нина подняла бокал — и резко дёрнула руку, будто споткнулась. Бокал опрокинулся, игристое разлилось по скатерти, потекло на пол. Гости ахнули.
— Ой, простите! — Нина вскочила, схватила со стола бокал Григория. — Гриша, дай я из твоего выпью, на счастье! Чтобы из одного!
Лицо Григория на секунду исказилось — злость, чистая, ледяная. Но он не успел ничего сказать: отец уже заорал пьяным голосом:
— Правильно, дочка! Из одного бокала — это к долгой жизни!
Гости захлопали. Нина выпила из бокала Григория залпом, не отрывая взгляда от него. Он сидел бледный, сжав кулаки под столом. Матвеич принёс новый бокал, поставил перед женихом. Григорий медленно взял его, выпил, не отводя глаз от Нины.
Она поняла: он знает, что она знает.
Через час Григорию стало плохо. Он побледнел, попросил Нину проводить его в номер — отец заказал гостевой в гостинице при зале. Иван Николаевич забеспокоился:
— Гриша, ты как?
— Переволновался просто. Не беспокойтесь, отдохну.
В номере Григорий сел на кровать, закрыл лицо руками. Нина стояла у двери, держась за ручку. Молчание длилось минуты три. Потом он поднял голову:
— Ты специально бокалы перепутала.
Не вопрос. Утверждение.
— Да.
— Кто тебе сказал?
— Не важно.
Григорий медленно встал. Подошёл к ней, остановился в шаге. Говорил тихо, почти ласково:
— Слушай внимательно, Нина. Ты теперь моя жена. Завтра твой отец подпишет бумаги на передачу земельных участков. Я ему уже всё объяснил, он согласен. А ты будешь молчать и играть счастливую невесту. Понятно?
— Зачем тебе порошок?
— Чтобы ты спала крепко и не мешала мне работать. Твой папа сегодня достаточно выпил, чтобы подписать всё, что я ему подсуну. Дело техники. — Он наклонился ближе, она почувствовала его дыхание. — Но ты решила умничать. Ничего, переживём. Если попробуешь что-то рассказать — скажу, что у тебя крыша поехала. Все помнят, как ты по своему шофёру рыдала месяцами. Скажу, что свадьба тебя добила, что ты бредишь. Отец мне поверит, не ты — первая.
— Ты говоришь так, будто я никто.
— Ты и есть никто. Ты пустое место, Нина. Ты два года как зомби ходила. Я тебя в люди вывел, жизнь вернул. А ты неблагодарная.
Что-то внутри неё дрогнуло — не от страха, а от злости. Тихой, холодной.
— Сергей знал, что ты воруешь с базы, да?
Григорий выпрямился. Лицо окаменело.
— О чём ты?
— Он возил грузы, проверял накладные. Он был не дурак. Хотел отцу сказать, правда? И ты решил, что тормоза на грузовике — это решение всех проблем.
— Ты бредишь.
— Нет. Я просто два года думала, что это случайность. А сейчас вдруг всё сошлось. — Она говорила медленно, глядя ему в глаза. — Ты убрал его, потому что он мешал. А на мне решил жениться, чтобы к отцу подобраться.
Григорий шагнул к ней, схватил за плечи, прижал к двери. Говорил сквозь зубы:
— Заткнись. Ты ничего не докажешь. Ничего. Понимаешь? Ты никто. А я — зять Ивана Николаевича, его правая рука. Завтра всё будет моим.
Он отпустил её, отвернулся, лёг на кровать. Через минуту уснул — то, что он подсыпал ей в бокал, теперь работало на него.
Нина стояла у двери, дрожа. Потом вытащила из его пиджака связку ключей. Среди них был один с красной биркой — она помнила его, Григорий как-то говорил по телефону про гараж, куда надо что-то отвезти.
В гараже на окраине Нина нашла то, что искала. Не сразу — сначала просто шарила по полкам, открывала ящики. Потом увидела папку под верстаком.
Внутри были фотографии Сергея. Много. Как он выходит из дома, садится в грузовик, разговаривает с кем-то. Потом — распечатка схемы маршрута. И записи рукой Григория: «Механик согласен за долю. Тормоза — проще всего. Докажут — списать на износ.»
Она села на пол, держа эти листы. Руки не дрожали. Внутри была пустота — холодная, чёткая.
Она достала телефон, сфотографировала всё. Потом набрала номер — знакомый следователь, который вёл дело о несчастном случае Сергея два года назад. Он тогда говорил: если что-то найдёте — звоните.
Разговор был короткий. Следователь приехал через полчаса с двумя понятыми. Забрали папку, сфотографировали всё, составили протокол. Нина сидела в углу гаража и смотрела, как они работают.
— Этого хватит? — спросила она тихо.
— Хватит. Механик давно переехал, но мы его найдём. А с этими записями он быстро расколется. — Следователь посмотрел на неё серьёзно. — Ты молодец, что позвонила.
— Я не молодец. Я два года спала.
— Теперь проснулась.
Григория арестовали утром. Нина не стала уезжать из номера — ждала. Когда его увели, он кричал, что это подстава, что Нина сумасшедшая. Иван Николаевич стоял в холле гостиницы, седой, постаревший за ночь.
— Дочка, что происходит?
Нина обняла его, прижалась лбом к плечу.
— Расскажу дома, пап. Только не сейчас.
Свадебное платье она выбросила в мусорку у подъезда. Отец молча смотрел из окна, как она запихивает белую ткань в бак.
Механика нашли через неделю. Он сдал Григория за смягчение приговора. Все детали несчастного случая с Сергеем всплыли. Тормозная система была намеренно повреждена.
Нина ходила на все заседания. Сидела в зале суда, смотрела, как Григорий избегает её взгляда. На последнем заседании он всё-таки обернулся. Она не отвела глаз. Просто смотрела — ровно, спокойно.
Приговор: одиннадцать лет. Механику — семь.
Через месяц Нина пришла на кладбище. Села на скамейку рядом с могилой Сергея, положила рядом полевые ромашки — он всегда смеялся над дорогими букетами, говорил, что эти красивее.
— Я теперь знаю, — сказала она тихо. — Знаю, кто виноват. И он за решёткой. Надолго.
Ветер шелестел в берёзах. Она сидела, пока не стемнело.
Отец ждал у ворот, облокотившись на машину. Она села рядом. Он не спрашивал ничего, просто завёл мотор.
— Завтра на базу поедешь? — спросил он.
— Поеду.
— Научу тебя со складами работать. С накладными. Будешь моей правой рукой.
— Научишь.
Они ехали молча. Нина смотрела в окно — мимо мелькали фонари, пустые улицы, закрытые магазины. Жизнь не стала другой. Просто теперь она знала правду.
На базе она появилась на следующий день. Надела джинсы, куртку, собрала волосы. Отец показал ей склады, объяснил, как проверять документы, с кем работать, кого держать на расстоянии. Она слушала, запоминала, задавала вопросы.
Иван Николаевич остановился у входа на склад, обернулся:
— Ты на него не похожа.
— На кого?
— На ту девочку, что два года назад сидела у окна. Ты другая теперь.
Нина подняла голову:
— Просто проснулась, пап.
Он кивнул, хлопнул её по плечу, пошёл к машине.
Она осталась одна среди мешков с зерном, пахло пылью и сухой травой. Где-то за стеной гудел погрузчик, водители переругивались из-за очереди. Обычный день на базе. Такой, каких будет ещё сотни.
Нина достала телефон, посмотрела на экран. Уведомление — приговор Григорию вступил в законную силу. Одиннадцать лет. Она стёрла уведомление, убрала телефон в карман.
Больше не нужно было оглядываться. Не нужно было бояться, что кто-то подсыпет что-то в бокал, скажет правильные слова, войдёт в доверие, заберёт всё.
Григорий хотел сделать её пустым местом, марионеткой, удобной женой. Хотел, чтобы она спала, пока он забирает то, что ей дорого.
Но она не выпила из своего бокала.
И теперь стояла здесь — на базе, которую отец строил двадцать лет. Училась управлять тем, что Григорий хотел отнять. Жила дальше. Не для счастья — просто потому что могла.
Это было не победой. Это было чем-то другим — тихим, жёстким, честным.
Нина вышла из склада, прищурилась от солнца. Отец махал ей от машины — поехали, мол, дел много.
Она пошла к нему, не оборачиваясь.
Жизнь продолжалась. Без белых платьев, без отравленных бокалов, без лжи. И этого было достаточно.
Мы здесь наследники, а ты никто, — закричал сын. — Вон из квартиры, обманула старушку и теперь радуешься