— Суп пересолен, — Маргарита Степановна даже не попробовала, просто понюхала и поморщилась. — Максим, сынок, не ешь это, отравишься.
Я стояла у плиты, держа половник. Варила с утра, снимала пенку, следила за временем. Всё как надо.
— Мам, да нормально, — Максим сидел за столом, листал телефон, не поднимая головы.
— Нормально? — свекровь встала, подошла к кастрюле и заглянула внутрь. — Вот это ты называешь нормально? Анна, ты вообще готовить умеешь или только деньги мои и сына тратить?
Полгода. Я терплю это полгода. С того дня, как решила поработать «в тени» — посмотреть, кто на комбинате ворует, кто халявит, кто прикрывает. Мебельная империя отца досталась мне после его ухода, и я поклялась её сберечь. Для этого надо было стать невидимкой. Тихой. Домохозяйкой без прошлого.
О том, кто я на самом деле, знает только старый управляющий Аркадьевич. Остальные уверены: Анна — бывшая швея, вышла замуж за Максима и теперь сидит на его шее.
А Максим работает на моём заводе. В отделе закупок. И даже не догадывается.
— Садись уже, мать, — Максим кивнул на стул, не отрываясь от экрана. — Поедим чего есть.
Маргарита Степановна села, но тарелку отодвинула.
— Я на складе весь день на ногах, грузчиков контролирую, накладные подписываю, а тут мне это, — она ткнула ложкой в сторону кастрюли. — Слушай, Анна, может, тебе пора на работу выйти? В цех, например. На «Уют-Декоре» всегда нужны уборщицы.
Я села напротив. Положила руки на стол, чтобы не сжимать кулаки.
— Я не пойду на завод.
— Не пойдёшь? — свекровь усмехнулась. — А кто тебя спрашивает? Максим надрывается, его начальство ценит, скоро повышение обещали. Сама хозяйка оценила его отчёты, представляешь? А ты дома сидишь, на его шее висишь.
Его отчёты. Я их видела вчера. Ошибки в каждой строке, цифры не сходятся, накладные липовые. Максим завышал стоимость фурнитуры и делил разницу с поставщиком. Я проверяла дважды. Доказательств хватит.
— Мама права, Ань, — Максим наконец поднял глаза. — Ты бы хоть что-то делала. Квартира твоя, да, но это не значит, что можешь на мне ездить.
Квартира моя. Он это сказал. Хотя три месяца назад при гостях говорил, что это его холостяцкая хата.
— Кстати о квартире, — Маргарита Степановна подалась вперёд. — Давай по-честному: перепишешь её на Максима. Чтобы не пропало, если ты вдруг сбежишь.
Я посмотрела ей в глаза.
— Нет.
Тишина. Даже Максим отложил телефон.
— Что? — свекровь не поняла.
— Я сказала нет. Квартира останется на мне.
Лицо Маргариты Степановны налилось краснотой. Она схватила тарелку с супом, которую я только что поставила перед Максимом, и рывком швырнула содержимое мне в лицо.
Горячо. Больно. Бульон стекает по щекам, капуста осела на плечах, морковь скользит по вороту.
— Ты здесь никто! — она кричала, размахивая руками. — Никто, поняла?! Нищебродка безродная! Чтобы завтра же убиралась из квартиры моего сына!
Максим откинулся на спинку стула и усмехнулся.
— Ань, ну правда. Мама права. Ты нам в тягость. Может, и вправду пора.
Я встала. Вытерла лицо бумажной салфеткой — медленно, не торопясь. Суп капал на пол, на мою блузку, но я молчала.
Взяла со стола ключи от машины. Той самой, служебной, которую Максим считал подарком начальства.
— Ладно, — только и сказала я.
Развернулась и пошла к двери. Маргарита Степановна крикнула мне вслед что-то про наглость, но я уже не слушала.
В машине я достала телефон. Руки дрожали — не от слёз, от злости. Набрала Аркадьевича.
— Слушаю, Анна Сергеевна, — он ответил сразу.
— Завтра в восемь утра общий сбор на складе. Всех, — я говорила тихо, но чётко. — И подготовьте приказы об увольнении. Максим Орлов и Маргарита Степановна Орлова. По статье. Профнепригодность, хищения, подлог документов.
Пауза.
— Всё понял. Будет исполнено.
Я положила телефон на колени. Посмотрела в зеркало заднего вида: мокрая блузка, красное пятно на шее от горячего супа, растрёпанные волосы.
Завтра они узнают, кто я. И что будет тем, кто меня унижал.
Утром я надела тёмный костюм, убрала волосы назад, накрасилась строго. В отражении витрины увидела чужую женщину — владелицу комбината «Уют-Декор», а не затравленную домохозяйку.
Приехала на завод к половине восьмого. Работники уже толпились у склада — Аркадьевич объявил срочное собрание, никто не понимал, в чём дело.
Максим стоял с краю, болтал с кем-то из грузчиков. Маргарита Степановна — рядом, поправляла ему воротник, улыбалась. Они были в приподнятом настроении. Наверное, думали, что сегодня их наградят.
Я вышла из машины. Рядом — двое охранников и юрист.
Максим увидел меня первым. Замер. Лицо вытянулось.
— Аня? — он шагнул вперёд, но охранник преградил путь. — Ты чего здесь? Это завод, тут посторонним нельзя.
Я подошла ближе. Люди расступались. Все смотрели.
— Доброе утро, — я остановилась в паре метров от него. — Максим Орлов, Маргарита Степановна Орлова, пройдите за мной.
Маргарита Степановна шагнула вперёд, лицо её перекосилось.
— Ты кто такая, чтобы приказывать? Вон отсюда, пока охрану не вызвала!
— Я и есть охрана, — я повернулась ко всем остальным. — Меня зовут Анна Сергеевна Ларина. Я владелица этого комбината. Унаследовала его полгода назад и всё это время работала инкогнито, чтобы понять, кто здесь ворует.
Гул. Шёпот. Максим попятился.
— Это бред какой-то, — он попытался рассмеяться, но голос дрожал. — Анна, хватит дурака валять. Ты швея, ты из ателье.
— Я никогда не была швеей, — я достала из папки документы. — Я экономист. Стажировалась в Германии. А последние полгода наблюдала, как ты воруешь на закупках.
Тишина. Такая, что слышно, как ветер треплет брезент на складе.
— Максим Орлов, — я читала громко, чтобы слышали все. — За четыре месяца завысил стоимость фурнитуры, присваивал разницу через подставную фирму. Сумма ущерба составляет… достаточно для уголовного дела.
— Это неправда! — Маргарита Степановна кинулась ко мне, но охранник перехватил её за локоть. — Враньё! Максим честный, он…
— Маргарита Степановна Орлова, заведующая складом, — я перевела взгляд на неё. — Подписывала липовые накладные, покрывала недостачу, брала откаты от поставщиков. Все документы у меня. Все подписи — ваши.
Она побледнела. Открыла рот, но не смогла ничего сказать.
— Вы оба уволены, — я сложила бумаги обратно. — По статье. Без выходного пособия. Личные вещи заберёте в течение часа под контролем.
Максим шагнул ко мне. Лицо его исказилось.
— Ты специально? — он говорил тихо, но зло. — Полгода молчала, терпела, играла дурочку? Ради этого?
Я посмотрела ему в глаза.
— Ради этого. Ты вчера назвал меня обузой. Твоя мать облила меня супом и выгнала из моей квартиры. А сегодня вы стоите здесь и узнаёте, что всё это время жили в доме той, кого унижали.
— Аня, родная, — Маргарита Степановна вдруг сменила тон, заговорила мягко, с дрожью. — Мы же семья, правда? Вчера я просто сорвалась, нервы, устала, прости…
— Семья? — я повторила это слово, будто пробуя на вкус. — Вы называли меня нищебродкой. Говорили, что я никто. Требовали переписать на Максима мою квартиру. А теперь вспомнили про семью?
Она заплакала. Схватилась за рукав Максима, но он стоял неподвижно, будто окаменел.
— Охрана, проводите их, — я кивнула.
Работники расступились. Максим и Маргарита Степановна шли через строй молчаливых людей — тех, перед кем они важничали, командовали, унижали.
Я осталась стоять у входа на склад. Аркадьевич подошёл ближе.
— Что дальше, Анна Сергеевна?
— Дальше — аудит всех отделов, — я выдохнула. — Найдём всех, кто ворует. Почистим комбинат. Отец строил его честно, и я не дам ему развалиться.
Он кивнул и отошёл.
Я обернулась к остальным.
— Всем спасибо за то, что пришли. Я не буду долго говорить. Обещаю одно: если вы работаете честно — у вас будет всё. Зарплата, стабильность, уважение. Если ворует — узнаю и выгоню без разговоров. Вопросы?
Тишина. Потом кто-то из грузчиков хлопнул. Потом ещё один. Через минуту аплодисменты разнеслись по складу.
Я не улыбалась. Просто кивнула и пошла к машине.
Вечером я вернулась в квартиру. На пороге стояли два чемодана — я попросила друга их собрать. Вещи Максима. Рубашки, которые я гладила. Туфли, которые я ставила в прихожей ровно. Всё, что он считал своим.
Мастер по замкам закончил работу как раз когда я поднималась.
— Готово, — он протянул новые ключи. — Старые не подойдут.
Я заплатила, он ушёл. Я втащила чемоданы внутрь, поставила у двери. Позже отвезу их… куда-нибудь. Не важно.
Села на диван. Тот самый, который выбирала сама три года назад, когда верила, что Максим — тот, с кем можно построить жизнь.
Тишина. Никто не хлопает дверью. Никто не кричит, что ужин невкусный. Никто не говорит, что я обуза.
Телефон завибрировал. Максим. Двенадцать пропущенных. Я заблокировала номер, не читая сообщений. Потом — номер Маргариты Степановны.
На столе лежала папка с документами — копии приказов об увольнении, акты проверки, протоколы. Всё чисто, всё по закону. Аркадьевич работал безупречно.
Я открыла окно. Снизу доносился шум машин, чей-то смех, музыка из кафе через дорогу. Обычный вечер. Для всех остальных — обычный.
А для меня — первый. Первый вечер, когда я не притворяюсь. Не терплю. Не жду, когда можно будет выдохнуть.
Отец говорил: «Анечка, бизнес — это не про деньги. Это про достоинство. Если ты позволяешь себя унижать, ты теряешь всё».
Полгода я позволяла. Ради дела. Ради доказательств. Ради того, чтобы в момент Х посмотреть им в глаза и сказать правду.
Теперь — всё. Больше никто не посмеет назвать меня никем.
На следующее утро я приехала на комбинат рано. Люди здоровались сдержанно, но уважительно. Кто-то отводил взгляд — видимо, тоже что-то скрывал. Аудит всё покажет.
Аркадьевич ждал в кабинете.
— Анна Сергеевна, звонили от Орловых. Просят о встрече. Максим хочет поговорить, — он положил передо мной записку.
Я скомкала её и бросила в корзину.
— Нет. Никаких встреч. Если будут настаивать — передайте юристам.
— Понял.
Он вышел. Я осталась одна. Подошла к окну — отсюда был виден весь цех, склад, погрузочная зона. Всё это отец построил с нуля. Вкладывал силы, здоровье, годы.
А Максим с матерью воровали. Спокойно, нагло, даже не скрываясь особо. Потому что думали: кто их поймает? Хозяйка — невидимка, никто её не видел, может, вообще выдумка.
Но я была. И видела всё.
Телефон завибрировал. Сообщение от незнакомого номера: «Анна, это Максим. Пожалуйста, дай шанс объясниться. Я верну всё. Я исправлюсь. Мне некуда идти».
Я удалила сообщение. Заблокировала номер.
Некуда идти. Ему.
А мне было некуда идти вчера, когда его мать облила меня супом и выгнала. Только я молча встала и ушла. Потому что у меня был план. И достоинство.
Прошло две недели. Комбинат работал, аудит выявил ещё троих воришек — уволила без шума. Нашла новых людей, честных, с рекомендациями.
Однажды вечером, выходя из цеха, я увидела Маргариту Степановну. Она стояла у проходной, в старой куртке, без косметики. Постаревшая.
Увидела меня и шагнула вперёд.
— Анна… можно минуту?
Охранник посмотрел на меня вопросительно. Я кивнула: дайте подойти.
— Я хотела сказать… прости, — она говорила тихо, с трудом. — Я была неправа. Я не знала. Если бы знала…
— Если бы знали, что я владелица? — я перебила. — Тогда бы не облили супом? Не обозвали нищебродкой? Значит, дело не в том, что вы меня унижали. А в том, что я оказалась не той, за кого вы меня приняли.
Она молчала.
— Вот в этом и разница между нами, — я застегнула пальто. — Я относилась ко всем одинаково — и к директору, и к уборщице. А вы топтали тех, кто, по-вашему, ниже. Теперь знаете, каково это.
Развернулась и пошла к машине. Она не окликнула.
Я больше не играю роли. Не терплю. Не жду.
Комбинат работает. Прибыль растёт. Люди уважают — не из страха, а потому что я честна.
Квартира — моя. Жизнь — моя. Империя отца — в надёжных руках.
А Максим с матерью пусть запомнят: унижая кого-то, не забывай узнать, кто он на самом деле. Иногда нищебродка оказывается твоим работодателем.
И тогда суп, которым ты её облил, возвращается тебе полной кастрюлей — только холодным и на глазах у всех.
Если понравилось, поставьте лайк, напишите коммент и подпишитесь!
В 64 года она уехала туда, куда обычно не бегут.
Через неделю ей выбили дверь, чтобы спасти жизнь.
— Убирайтесь из моей квартиры. Я больше никого тут видеть не хочу, — сказала Нина, глядя прямо в глаза свекрови