— Когда ты, наконец, перепишешь квартиру на Свету? — голос свекрови резанул слух Ксении, словно осколок стекла, метко брошенный в тишину кухни. — Сколько можно ждать? Девочке уже двадцать пять, а она все мыкается со мной!
Ксения замерла, чашка с недопитым чаем застыла в руке. Чай остывал, теряя последние нити пара, а внутри нарастала тягучая, обжигающая горечь. Она смотрела на Галину Петровну, на ее крупные, покрасневшие от работы руки, барабанящие нервную дробь по столешнице, и не верила своим ушам.
— Вы сейчас серьезно? — прошептала Ксения, стараясь унять предательскую дрожь в голосе. — Вы предлагаете мне отдать свою квартиру вашей дочери?
Галина Петровна выпрямилась, ее полные губы презрительно скривились.
— Предлагаю? Я требую. — В голосе звенела неприкрытая сталь. — Семья — это не балаган, Ксюша. Настоящая семья держится на… взаимовыручке. У тебя вон две квартиры, а у Светки — шаром покати!
Ксения резко опустила чашку на блюдце. Звонкий удар разрезал тишину, словно выстрел.
— Это моя квартира, — отчеканила она, чувствуя, как волна обжигающего гнева поднимается изнутри. — Купленная до вашего сына. На мои гроши, заработанные кровью и потом.
— Вот! — Галина Петровна взорвалась, вскочив со стула, словно подброшенная пружиной. — Думаешь только о себе! Эгоистка! Сердца у тебя нет! Помогать надо, а не зажимать, как хомяк, свое добро!
— Я для вас чужая, да? — холодно процедила Ксения. — Жена вашего сына, но все равно чужая.
— Жена — птица перелетная, а сестра — навек! — выпалила Галина Петровна, и тут же прикусила язык, осознав, что выдала сокровенную тайну.
В наступившей тишине повисло невысказанное. Затем Ксения тихо, надтреснуто рассмеялась.
— Теперь понятно всё.
Она поднялась и подошла к окну. Ослепительное солнце заливало кухню, заставляя зажмуриться. За стеклом бурлила жизнь: спешили прохожие, гудели машины, дворники счищали снег. И никого не волновало, что вот сейчас, здесь, рушится хрупкий мир одной семьи.
— Я не отдам квартиру, — твердо сказала Ксения, не оборачиваясь. — Никому.
Галина Петровна часто заморгала, словно не веря своим ушам.
— Ах вот как! — взвизгнула она. — Значит, ты за моего сына замуж вышла, чтоб обмануть, обжулить, заграбастать и сидеть, как крыса, на своих сокровищах!
Дверь в прихожую с хлопком распахнулась, прервав ее тираду. Шаги. Олег. Он вошел, бросив удивленный взгляд на двух женщин: мать — багровая, дрожащая от злости, жена — бледная, с каменным выражением лица.
— Что здесь происходит? — спросил он.
Галина Петровна бросилась к сыну, вцепилась в его руку, заголосила:
— Сынок, твоя жена жадничает! Не хочет помочь сестре! Держит квартиру, как собака на сене, а Светочка бедная мучается!
Олег нахмурился. Он молча переводил взгляд с матери на Ксению. И вдруг произнес то, чего никто не ожидал:
— Мам, хватит. Квартира Ксении — это ее личное дело. И точка.
Этот вечер стал началом глубокой трещины, которая медленно, но верно, прорастала в фундаменте их семьи. Ксения долго приходила в себя после слов свекрови. Бродила по квартире, касаясь стен, книг, дивана — всего, что было выбрано ею самой, любовно отремонтировано, вымыто, расставлено. Это было не просто жилье — это было подтверждение ее независимости, плод долгих лет одиночества и отчаянной борьбы за место под солнцем.
И теперь на этот островок ее жизни кто-то посягнул, словно на чужую вещь.
Олег, казалось, понимал ее. Обнимал, шептал: «Мы семья». Но в его глазах была какая-то затаенная тревога, как будто в нем боролись два голоса: любимой жены и родной матери.
Через пару дней все стало еще более странным. Ксения возвращалась с работы поздним вечером. Подъезд встретил ее зловещей темнотой — лампочка на лестничной площадке перегорела. Поднявшись на свой этаж, она замерла: на коврике у двери сидела девушка. Худенькая, невысокая, с собранными в небрежный хвост волосами и большими, печальными глазами.
— Вы Ксения? — тихо спросила она.
— Да. А вы?
— Я Света. Сестра Олега.
Внутри Ксении все сжалось от недоброго предчувствия.
— Что вы здесь делаете?
Света поднялась, неловко вытерла глаза.
— Я… больше не могу маму слушать. Она каждый день пилит меня, говорит, что я неудачница, что без квартиры я никто. Приказала мне прийти к вам и попросить.
Ксения молчала.
— Я не прошу у вас ничего, честно, — торопливо добавила девушка. — Просто хотела сказать… Мне уже стыдно. Я не хочу, чтобы мама разрушала вашу семью.
В затхлом подъезде пахло сыростью и безысходностью. Ксения стояла, не опуская сумку, и вдруг почувствовала укол жалости. Перед ней была не враг, не соперница, а просто уставшая, потерянная девчонка, которая только начинала познавать суровую правду жизни.
— Заходи, — сказала Ксения, отступая в квартиру. — Чай выпьем.
Они сидели на кухне, пили крепкий, обжигающий чай. Света рассказывала, что работает в аптеке, получает гроши, но старается. Хочет накопить на свое жилье, но мать не верит в нее. Каждый день одно и тоже: «Ксюша должна помочь».
— Я маму люблю, — призналась Света, — но иногда она как будто с ума сходит. Считает, что жизнь — это шахматная доска, где можно двигать фигуры, как ей вздумается.
Ксения смотрела на нее и думала: «А ведь она совсем не такая, как ее мать. Добрая, кроткая. Другая закваска».
В тот вечер в голове Ксении впервые мелькнула мысль, что вся эта история с квартирой — это не просто банальная склока. Это настоящая война за власть, за право диктовать, как жить.
Олег вернулся домой, когда ночь уже плотно закутала город в свои сумерки. В полумраке прихожей его встретили две пары женских глаз – усталых, настороженных, круглых от напряжения. Ксения, ссутулившись, сидела на табурете, словно окаменев, в руках – кружка с давно остывшим чаем. Рядом, словно замерзшая птица, жалась Света, не снимая куртки, готовая сорваться с места в любую секунду.
— Что тут у нас за тихий бунт? — осторожно спросил Олег, стараясь не спугнуть повисшую в воздухе тишину и медленно стягивая ботинки.
Сестра, словно защищаясь, прижала к груди сумку и виновато взглянула на брата.
— Я сама пришла, Олежек. Не мама меня послала… то есть, мама, конечно, говорила, но я хотела по-другому. Просто поговорить, как люди.
Ксения молчала, словно пряталась от всего мира за керамической стеной кружки.
— Послушай, Света, — начал Олег, присаживаясь на корточки рядом с сестрой, — ты же знаешь, как мама умеет накручивать. Но так нельзя. Ты приходишь – и Ксюша чувствует себя загнанной в угол.
— Я не давлю! — горячо воскликнула Света. — Наоборот! Я хотела сказать, что мне самой противно, когда мама ее пилит. Я не хочу жить за чужой счет!
— Вот и правильно, — кивнул Олег, чувствуя, как напряжение немного спадает. — Значит, решено. У Ксюши своя квартира, у нас — своя. Ты, если захочешь, сама заработаешь, сама купишь.
Ксения впервые подняла глаза и встретилась взглядом с Олегом. В них плескалась усталость, смешанная с надеждой на то, что буря утихнет сама собой, не оставив после себя развалин и пепла.
Но ничего не утихло. Наоборот – разразилось с новой силой.
Галина Петровна, узнав о визите дочери к Ксении, разыграла трагедию вселенского масштаба. Она ворвалась в их квартиру на рассвете, когда Ксения еще не успела сбросить с себя пелену сна, и обрушила на нее поток обвинений.
— Ты что, девочку к себе заманиваешь? Чтобы потом выставить меня ведьмой? — визжала свекровь, метая молнии из глаз. — Я все вижу! Думаешь, хитростью возьмешь? Не на ту напала!
Олег, поднявшись с постели, хмурый и злой, как медведь, потревоженный в берлоге, выставил мать за дверь. Но ядовитый осадок остался, расползаясь по дому невидимыми щупальцами.
На работе Ксения почувствовала, как ей все труднее сосредоточиться. В глазах коллег мелькало нечто странное: смесь любопытства и осуждения, как будто сплетни уже просочились сквозь стены и отравили воздух. Видимо, Галина Петровна не ограничилась стенами их дома.
В бухгалтерии, где работала словоохотливая соседка свекрови, уже вовсю обсуждали, «как молодая жена не хочет помогать бедной сестре мужа».
— Да что вы говорите, — усмехнулась Ксения, не выдержав, услышав обрывок разговора. — Может, вам еще и ключи отдать?
Коллеги переглянулись, и разговор тут же затих, словно его оборвали взмахом руки. Но чувство липкой сплетни, словно паутина, намертво прилипло к коже.
В тот вечер Ксения решила пройтись пешком, оттягивая момент возвращения домой. Шла по городу, разглядывая витрины, прохожих, случайные лица. И вдруг заметила старика. Он сидел на скамейке в сквере, с видавшей виды гитарой. Играл какую-то простую мелодию и хрипло напевал, но глаза его светились ясным, почти детским светом.
— Девушка, — вдруг сказал он, заметив Ксению, — у вас глаза, как у птицы в клетке. Кто вас держит?
Она остановилась, опешив от неожиданности.
— Никто.
— А по глазам видно – держат, — хмыкнул он и снова заиграл.
Ксения пошла дальше, но слова старика застряли в голове, словно заноза.
Через неделю на сцене появилась новая актриса – тетя Вера, двоюродная сестра Галины Петровны. Маленькая, сухонькая женщина с цепким взглядом, она явилась к Ксении вечером, когда Олег задержался на работе.
— Девочка, — начала она вкрадчиво, усаживаясь на диван, — ну чего ты упираешься? Я ведь старше, я жизнь прожила. Семья – это общее. У тебя квартира пустует, ты ее сдаешь. А моей Свете и уголка нет. Зачем тебе лишнее?
Ксения почувствовала, как к горлу подступает тошнота.
— А зачем вам лишний совет? — холодно спросила она.
Вера не смутилась.
— Ты еще молода, не понимаешь. Семейная жизнь – она длинная, мужику родня всегда важнее. Подумай: не сегодня, так завтра Олег устанет от ваших скандалов.
— А может, это ваша Галина Петровна устанет от собственных фантазий? — резко ответила Ксения.
Вера поднялась, одарила ее сухой улыбкой.
— Ты сильная. Но запомни: сильных всегда ломают.
Дверь за ней захлопнулась, оставив после себя ощущение ледяного ветра.
В тот вечер Ксения долго сидела на кухне, глядя в одну точку. Внутри нее росло что-то новое: не просто злость, не просто обида. А ясное, как удар колокола, понимание – дело вовсе не в квартире. Дело в контроле. В желании согнуть ее, подмять под себя, превратить в удобную марионетку.
Она наливала чай, проливая кипяток мимо чашки, и вдруг вспомнила слова старика с гитарой: «Птица в клетке».
Олег, вернувшись поздно, застал жену странно спокойной.
— Ты чего такая тихая? — спросил он, настороженно глядя на нее.
— Думаю, — ответила она, смотря ему прямо в глаза. — Если твоя мать и дальше будет пытаться меня сломать, я уйду.
Олег замер, словно споткнулся на ровном месте.
— Ксюша…
— Нет, Олег. Я говорю это серьезно. Я никому ничего отдавать не собираюсь. А если ты когда-нибудь решишь встать на сторону матери, знай: я уйду. С вещами, с документами. Квартира останется моей.
Он молчал, словно глотал воздух, пытаясь найти слова. Потом только кивнул, но в его взгляде мелькнула тревога, которую он отчаянно пытался скрыть.
На следующий день Галина Петровна пришла не одна. С ней была Света. Но на этот раз девушка выглядела иначе: уверенная, собранная, с какой-то несгибаемой решимостью.
— Ксюша, — сказала она, не удосужившись даже присесть, — я тут подумала. Я сниму у тебя квартиру. За деньги. Чтобы мама не трепала нервы ни тебе, ни мне, ни себе.
Ксения внимательно посмотрела на нее. С одной стороны – нелепое предложение. С другой – в нем промелькнул слабый луч выхода из этого кошмара.
— Сколько ты готова платить? — спросила она спокойно, стараясь не выдать ни удивления, ни надежды.
Галина Петровна ахнула, словно ее ударили под дых.
— Ты что, с ума сошла? Брать деньги с родной сестры мужа?!
Света же стояла неподвижно, словно статуя.
— Я сама, мам. И если ты будешь вмешиваться, я просто уйду. И ты меня больше не увидишь.
В этот момент Ксения впервые почувствовала подобие уважения к этой девчонке. Но вместе с тем – зловещее предчувствие, что-то нехорошее внутри, как будто все это слишком хорошо, чтобы быть правдой.
Позже вечером Ксения рассказала обо всем Олегу. Он нахмурился, теребя переносицу.
— Может быть, это действительно выход? Мы будем получать деньги, как и от других квартирантов, а мама наконец-то оставит нас в покое.
— Нет, — твердо сказала Ксения, отрезая все сомнения. — Я не хочу, чтобы твоя семья жила в моей квартире. Никаких арендаторов с родством. Это слишком опасно. Слишком непредсказуемо.
В воскресенье утром раздался звонок. Не звонок в дверь, а оглушительный набат в висках – навязчивый, пронзительный. Ксения открыла дверь и застыла, словно ее ударили током. На пороге стояла Галина Петровна, вцепившись руками в огромный, потрепанный чемодан. А за ней, понурив голову, Света с двумя неподъемными сумками.
— Осень долгая, а снимать жилье – деньги на ветер! Так что привыкай, теперь мы у тебя до весны! — выпалила свекровь, в упор не глядя на Ксению.
— Что? — Ксения не поверила своим ушам. — Вы… сюда?
— А что делать? — нахмурилась Галина Петровна, словно это было самым очевидным решением в мире. — У Светы с хозяйкой не сошлись характерами, договор сорвался, как всегда. Не пропадать же на улице! Поживем у вас. Это же нормально – семья вместе, в тесноте, да не в обиде!
Олег, выскочивший в прихожую в одной футболке, сонный и растерянный, замер, как вкопанный.
— Мам… Но мы же не договаривались…
— Олеженька! — всплеснула руками мать, закатывая глаза к потолку. — Родная кровь стучится в твою дверь, а ты готов захлопнуть ее перед самым носом! Неужели ты откажешь?
Ксения почувствовала, как стены вокруг нее будто сдвигаются, сдавливая в тиски. Квартира – ее крепость, ее убежище – в одно мгновение превратилась в поле битвы, захваченное чужими чемоданами и злобным триумфом в глазах свекрови.
С этого дня ее жизнь превратилась в кромешный ад.
Галина Петровна, словно ураган, хозяйничала на кухне, переставляла кастрюли, выбрасывала «вредные» специи, наводя свои порядки. Света пыталась быть незаметной, но все равно мельтешила перед глазами, как назойливая муха: то фен работает слишком громко, то книги Ксении, разложенные на диване, мешают ей смотреть телевизор.
Ксения, сцепив зубы, молча терпела, стараясь держать лицо. На работе она казалась невозмутимой, но внутри клокотала ярость, готовая вырваться наружу.
Через неделю грянул новый удар. Вернувшись домой после работы, Ксения увидела, как Галина Петровна, развалившись в ее любимом кресле, с хитрой ухмылкой листает какие-то бумаги.
— Мам! — взревел Олег, выхватывая листы из ее рук. — Ты что творишь?! Ты совсем с ума сошла?!
Но было уже поздно. Ксения успела увидеть торжествующий взгляд свекрови – взгляд победителя, нашедшего, наконец, долгожданное слабое место.
— Вот и все, Ксюша, — произнесла она тихо и спокойно, словно подводя итог их многолетней войне. — У тебя есть квартира. Но теперь у меня есть ключи к твоей семье.
В ту ночь Ксения не сомкнула глаз, ворочаясь в постели, словно раненая птица. Она понимала: или она вышвырнет их всех вон, пока не поздно, или потеряет себя, растворившись в этом кошмаре без следа.
На рассвете, когда город еще только начинал просыпаться, она поднялась и подошла к окну. Первые лучи солнца окрасили верхушки домов в нежно-розовый цвет. Она взяла телефон и набрала номер знакомого юриста.
— Мне нужно срочно оформить документ, — сказала она твердым, как сталь, голосом. — Такой, чтобы никто, кроме меня, не мог претендовать на мою квартиру. Даже если я сама передумаю. Чтобы это было абсолютно, железобетонно.
В трубке послышался удивленный смешок.
— Вы что, в войну играете?
— Да, — ответила Ксения, глядя на восходящее солнце. — В самую настоящую войну. И я намерена её выиграть.
Финал.
— Сдайте путевки, а половину денег нам на отпуск отдайте. Вы должны помогать, — заявила свекровь