Павел ходил по квартире, как привидение. Пытался заговорить, но я отвечала односложно. Мне нужно было подумать. Понять, что я чувствую на самом деле.
Через три дня позвонила Антонина Степановна. Я увидела её имя на экране и первым порывом хотела сбросить, но любопытство победило.
— Алло?
— Леночка, — голос был вкрадчивым, почти ласковым, — прости меня, дурочку старую. Я погорячилась. Конечно, я не хотела лезть в ваши дела! Просто за сына переживаю, понимаешь?
— Понимаю, — ответила я нейтрально.
— Давай встретимся? Чай попьём, поговорим. Без Павлика. По-женски.
Я колебалась. С одной стороны, не хотела видеть её. С другой — было любопытно, что она задумала. Антонина Степановна никогда не сдавалась просто так.
— Хорошо. Завтра в три. В кафе возле вашего дома.
— Договорились, доченька!
«Доченька». Меня передёрнуло. Четыре года она избегала нежных обращений, и вот — пожалуйста. Маска сменилась.
На следующий день я пришла в кафе ровно в три. Антонина Степановна уже сидела за столиком, в углу, и перед ней дымились две чашки капучино. Она помахала рукой, улыбаясь.
— Леночка, садись! Я тебе уже заказала, ты ведь капучино любишь?
Я села, настороженно глядя на неё.
— Спасибо.
Она придвинула ко мне тарелку с пирожными.
— Угощайся! Знаешь, я правда хочу, чтобы мы с тобой нормально общались. Я понимаю — я была резкой, несправедливой. Просто я за сына боюсь. Он такой мягкий, доверчивый…
— К чему вы ведёте, Антонина Степановна? — спросила я прямо.
Она вздохнула, отпила кофе.
— Леночка, я тебя прошу — не бросай Павлика. Он тебя любит. Очень любит. Я вижу, как он страдает эти дни. Ходит, как потерянный.
— Я не собираюсь его бросать, — ответила я. — Но и жить, как раньше, не буду. Что-то должно измениться.
— Изменится! — она оживилась. — Я обещаю! Я больше не буду лезть в вашу жизнь! Вообще! Вы живите, как хотите, а я… я на расстоянии. Только по праздникам, да?
Я смотрела на неё и не верила ни единому слову. Слишком быстро, слишком гладко. Антонина Степановна не умела отступать. Значит, она перегруппировывалась.
— Хорошо, — сказала я. — Договорились.
Она просияла.
— Вот и умница! Знаешь, Леночка, ты мне нравишься. Правда! Я раньше не понимала, какая ты самостоятельная, сильная. А теперь вижу — Павлику повезло с тобой!
Я кивнула, отпивая кофе. Разговор шёл в никуда, и я уже собиралась прощаться, когда свекровь наклонилась ближе.
— Леночка, скажи… а ты не думала открыть своё дело? Студию дизайна, например?
— Думала, — призналась я. — Но это требует вложений. Офис снять, сотрудников нанять, рекламу запустить. Пока работаю одна.
— А если бы были деньги? — она прищурилась.
— Тогда, наверное, рискнула бы.
— Вот видишь! — она откинулась на спинку стула, довольная. — А знаешь, у меня есть идея. Может, мы с тобой станем партнёршами?
Я чуть не поперхнулась кофе.
— Партнёршами?
— Ну да! Я вложу деньги, ты — талант и опыт! Откроем студию, будем работать вместе! Я могу управляющей быть, с клиентами общаться, а ты — творчеством заниматься!
Вот оно. Вот зачем весь этот спектакль с извинениями и капучино.
— Антонина Степановна, — я поставила чашку, — у вас нет денег на такое вложение. Павел рассказывал — вы живёте на пенсию и небольшую зарплату.
Она смутилась.
— Ну… у меня есть кое-что отложено. И потом, Павлик может помочь! Продаст машину, возьмёт кредит…
— Стоп, — я подняла руку. — То есть вы хотите, чтобы Павел влез в долги, продал машину, а мы открыли бизнес, где вы будете управляющей и решать всё?
— Не всё! Мы же вместе! Партнёры!
— Нет, — сказала я твёрдо. — Спасибо, но нет.
Лицо её помрачнело.
— Почему? Это же выгодно! Мы могли бы…
— Антонина Степановна, вы не хотите быть партнёром. Вы хотите контролировать. Меня, мои деньги, мою работу. Через бизнес вы бы лезли в каждую мелочь, критиковали, требовали. Извините, но я не настолько наивна.
Она побледнела, потом покраснела.
— Значит, так… Ты меня за дурочку держишь, да? Думаешь, я не вижу, что ты Павлика от меня отталкиваешь?!
— Я не отталкиваю. Это вы сами всё разрушаете своей навязчивостью.
— Навязчивостью?! Да я мать! Я имею право…
— Вы имеете право любить сына, — перебила я. — Но не имеете права управлять его жизнью. И моей тоже.
Антонина Степановна вскочила, схватила сумку.
— Пожалеешь! — прошипела она. — Ещё пожалеешь, что так со мной!
Она выбежала из кафе, и несколько посетителей обернулись, удивлённо глядя ей вслед. Я осталась сидеть, доедая пирожное. Странно, но мне было спокойно. Даже легко. Я наконец-то сказала всё, что думаю.
Вечером Павел вернулся с работы мрачный.
— Мама звонила, — бросил он, стаскивая ботинки. — Сказала, что ты её оскорбила. Унизила на людях.
— Я сказала правду, — ответила я, не отрываясь от экрана ноутбука. — Если она восприняла это как оскорбление — её проблемы.
Он прошёл в гостиную, плюхнулся на диван.
— Лена, так нельзя. Она моя мать.
— Павел, — я закрыла ноутбук, повернулась к нему, — мы говорили вчера. Ты обещал поставить границы.
— Я поставлю! Но ты же могла быть помягче!
— Четыре года я была мягкой. Результат — она считает меня тряпкой, которую можно мять как угодно.
Он потёр лицо руками.
— Что мне делать? Как мне быть между вами?
— Не быть между, — сказала я. — Быть со мной. На моей стороне. Как муж.
— Но она моя мать!
— А я твоя жена! — я встала. — Павел, я устала повторять одно и то же. Ты либо становишься мужчиной и строишь свою семью, либо так и остаёшься маминым сынком. Третьего не дано.
Он молчал, глядя в пол.
— Мне нужно подумать, — пробормотал он наконец.
— Думай, — я пошла в спальню. — Но долго не тяни. У меня тоже есть о чём подумать.
Ночью я не спала. Лежала, смотрела в потолок и прокручивала в голове всё, что произошло. Четыре года брака. Четыре года борьбы за место под солнцем в собственной семье. Четыре года надежд, что Павел изменится, повзрослеет, научится говорить матери «нет».
Но он не менялся. И вряд ли изменится.
Утром пришло письмо. От организаторов конкурса.
«Уважаемая Елена! Рады сообщить, что ваша заявка прошла первый этап отбора. Приглашаем вас на собеседование в Москву, 15 октября. При успешном прохождении — трёхмесячная стажировка в Милане с возможностью дальнейшего трудоустройства. С уважением, оргкомитет».
Я перечитала письмо три раза. Сердце колотилось. Милан. Три месяца. Стажировка в одной из лучших дизайнерских студий Европы.
Это был знак.
Я показала письмо Павлу за завтраком.
— Вот, — сказала просто. — Меня приглашают.
Он пробежал глазами текст, нахмурился.
— Три месяца? В Италии?
— Да.
— И ты поедешь?
— Не знаю, — призналась я. — Зависит от многого.
— От чего?
— От тебя. От нас.
Павел отложил телефон.
— Лена, я не хочу, чтобы ты уезжала.
— Почему?
— Потому что я тебя люблю. Потому что ты моя жена. Потому что… — он замялся, — потому что боюсь, что ты не вернёшься.
Я посмотрела ему в глаза.
— Павел, если я уеду и не вернусь — значит, нам не было суждено. Если вернусь — значит, мы попробуем ещё раз. Но с условием: ты расставишь приоритеты. Раз и навсегда.
Он кивнул, и в глазах его мелькнуло что-то — страх, осознание, может, даже решимость.
— Хорошо, — сказал он тихо. — Я попробую.
Через неделю я поехала в Москву на собеседование. Павел проводил меня с букетом и обещанием, что всё изменится. Я хотела верить, но внутри сидел холодный скептицизм.
Собеседование прошло отлично. Три часа я показывала портфолио, рассказывала о проектах, отвечала на вопросы. Члены жюри кивали, улыбались, делали пометки. В конце главный куратор — итальянец лет пятидесяти, с седой бородой и проницательным взглядом — сказал:
— Синьора, у вас талант. Но талант без смелости — ничто. Вы готовы рискнуть? Оставить всё и приехать в Милан на три месяца?
Я посмотрела ему в глаза и ответила честно:
— Не знаю. Но очень хочу попробовать.
Он улыбнулся.
— Хорошо. Мы дадим ответ через неделю.
Я вернулась домой поздно вечером. Квартира встретила тишиной и темнотой. Павла не было. На столе лежала записка:
«Лен, извини. Мама попала в больницу. Давление поднялось, вызвали скорую. Я у неё. Вернусь завтра утром. Люблю. П.»
Я скомкала записку. Конечно. Конечно, она в больнице. В тот самый день, когда я уезжала. Удивительное совпадение.
Позвонила Павлу. Он ответил не сразу.
— Алло?
— Как мама? — спросила я без предисловий.
— Получше. Лежит, капельницу ставят. Врачи говорят, нервное. Стресс.
— Понятно.
— Лен, я не могу уехать. Она одна, ей плохо…
— Павел, ей не плохо, — сказала я устало. — Это манипуляция. Ты же понимаешь?
— Нет! — он возмутился. — Ей правда плохо! Давление было сто восемьдесят на сто двадцать!
— И это случилось ровно в тот день, когда я уехала. Удивительно, правда?
— Ты серьёзно думаешь, что она специально?
— Да. Именно так и думаю.
Он помолчал.
— Лена, я не буду это обсуждать. Мама больна, я должен быть рядом. Точка.
— Хорошо, — сказала я тихо. — Будь рядом.
Я отключилась и села на диван. В груди было пусто. Даже не больно — просто пусто.
Через неделю пришёл ответ от организаторов конкурса. Я прошла. Меня приглашали в Милан с первого ноября. Три месяца стажировки, проживание и питание за счёт студии, небольшая стипендия.
Я смотрела на письмо и понимала: это судьба. Это шанс, который даётся раз в жизни.
Павел вернулся домой на следующий день. Уставший, осунувшийся.
— Маму выписали, — сказал он, рухнув на диван. — Но врачи сказали — нужен покой. Никаких стрессов.
— Павел, мне нужно тебе сказать, — я села рядом. — Меня взяли. На стажировку в Милан.
Он медленно повернул голову.
— И ты поедешь?
— Да.
Он закрыл глаза, откинулся на спинку.
— Когда?
— Первого ноября. Через две недели.
— Две недели… — он открыл глаза, посмотрел на меня. — Лена, а как же мы?
— Не знаю, — призналась я. — Не знаю, Паша. Я устала. Устала бороться с твоей матерью за право быть твоей женой. Устала от того, что ты каждый раз выбираешь её. Мне нужно время. Понять, что я хочу на самом деле.
Слёзы потекли по его щекам.
— Ты меня бросаешь…
— Нет. Я уезжаю. Это разные вещи.
— Но ты можешь не вернуться.
— Могу, — кивнула я. — Но это будет значить, что нам действительно не по пути.
Он схватил мою руку.
— Лена, прошу, не уезжай. Я изменюсь! Клянусь! Я поговорю с мамой, объясню ей…
— Паша, ты обещал это сто раз. И ни разу не сделал.
— Но теперь я правда…
— Знаешь что? — я высвободила руку. — Докажи. Не словами, а делами. Пока я буду в Милане — докажи. Поставь границы с матерью. Научись говорить ей «нет». Стань мужчиной, а не вечным мальчиком. И если у тебя получится — может, у нас будет шанс.
Он кивнул, вытирая слёзы.
— Хорошо. Я сделаю всё.
Две недели пролетели в суматохе. Я оформляла документы, покупала билеты, собирала вещи. Павел был тише воды, ниже травы. Помогал, носил чемоданы, готовил ужины. Но глаза его были полны тоски.
Антонина Степановна звонила каждый день. Павел отвечал сухо, коротко. Я слышала обрывки разговоров:
— Мам, не сейчас.
— Мам, я занят.
— Мам, нет.
Может, что-то и менялось. Может.
В день отъезда он проводил меня до аэропорта. Мы стояли у стойки регистрации, и он держал меня за руки.
— Вернись, — прошептал он. — Пожалуйста.
— Посмотрим, — ответила я. — Я позвоню, когда прилечу.
Он кивнул, поцеловал меня — долго, отчаянно. Потом отпустил.
Я прошла в зону вылета и не оглянулась.
Милан встретил дождём и серым небом. Но для меня он был прекрасен. Узкие улочки, старинные здания, запах кофе и свежей выпечки. Студия располагалась в центре, в здании девятнадцатого века с высокими потолками и огромными окнами.
Первый месяц был как сон. Я работала с утра до вечера, училась у лучших, впитывала знания. Коллеги были открытыми и дружелюбными. Куратор хвалил мои работы. Я чувствовала, как расправляются крылья.
Павел писал каждый день. Рассказывал, что ходит к психологу. Что поговорил с матерью серьёзно, сказал, что она должна уважать его личную жизнь. Что она обиделась, но потом согласилась.
Я читала сообщения и хотела верить.
Через два месяца куратор предложил мне остаться. Не на три месяца, а насовсем. Работа в студии, достойная зарплата, виза, помощь с жильём.
— Синьора, вы талантливы, — сказал он. — Нам нужны такие люди. Подумайте.
Я думала три дня. И в итоге позвонила Павлу.
— Мне предложили остаться, — сказала без предисловий.
Долгое молчание.
— И ты… согласишься? — голос его дрожал.
— Не знаю. Хочу спросить: а что у нас? Мы ещё вместе?
Он вздохнул.
— Лена, я скучаю. Очень. Дом пустой без тебя. Я… я правда изменился. Мама теперь звонит раз в неделю, спрашивает, как дела, и всё. Не лезет, не требует. Я сказал ей, что если она не остановится — потеряет и меня, и тебя. Она поняла.
— Правда? — я хотела верить.
— Правда. Лена, приезжай. Пожалуйста. Или я прилечу к тебе. Давай попробуем снова. Я стал другим. Честно.
Я закрыла глаза, слушая его голос. Тот голос, который четыре года был мне родным. Который обещал любовь, заботу, семью.
— Паш, дай мне ещё неделю. Мне нужно всё взвесить.
— Хорошо. Я жду.
Неделя прошла в раздумьях. Я гуляла по вечернему Милану, сидела в кафе, смотрела на людей. Здесь я была свободна. Здесь никто не требовал, не критиковал, не ставил в угол выбора. Здесь я была просто Лена. Дизайнер, человек, женщина с мечтами и планами.
Но там, дома, был Павел. Мой муж. Который, может быть, правда изменился.
Я приняла решение.
Вернулась я через три месяца, как и планировалось. В аэропорту меня встречал Павел — с огромным букетом белых роз и счастливой улыбкой. Он обнял меня так крепко, что сложно было дышать.
— Я так ждал, — шептал он в волосы. — Так ждал.
Мы поехали домой. Квартира была идеально чистой, на столе — ужин при свечах.
— Это всё ты? — удивилась я.
— Я, — он улыбнулся застенчиво. — Хотел порадовать.
Мы говорили до глубокой ночи. Он рассказывал, как ходил к психологу, как прорабатывал отношения с матерью, как учился ставить границы. Я слушала и видела — он правда изменился. В глазах больше не было того вечного страха обидеть маму. Было спокойствие и уверенность.
— А что мама? — спросила я осторожно. — Как она восприняла моё возвращение?
— Нормально, — он пожал плечами. — Сказала: «Хорошо, что вернулась. Павлик совсем извёлся».
Я ждала подвоха, но его не было.
На следующий день позвонила Антонина Степановна. Я взяла трубку с замиранием сердца.
— Леночка, привет, — голос был ровным, даже тёплым. — Как съездила?
— Хорошо, спасибо.
— Рада за тебя. Слушай, я хотела… извиниться. За всё. Я вела себя ужасно. Павлик мне многое объяснил. Я поняла — я душила и его, и вас. Прости меня.
Я молчала, не зная, что ответить. Это было так неожиданно.
— Я не прошу, чтобы мы стали подругами, — продолжила она. — Просто хочу, чтобы мы жили по-человечески. Я — отдельно, со своей жизнью. Вы — со своей. Встречаемся по праздникам, общаемся нормально. Без войны. Ты согласна?
— Согласна, — выдохнула я. — Спасибо.
Повесив трубку, я смотрела на Павла. Он улыбался.
— Видишь? Всё меняется. Просто нужно было время. И мне, и ей.
Я обняла его, и впервые за долгое время почувствовала: да, может быть, у нас действительно всё получится.
Прошёл год. Год спокойной, размеренной жизни. Я открыла свою студию дизайна — небольшую, но успешную. Павел устроился на новую работу, где платили хорошо и не требовали задерживаться допоздна. Мы купили машину, съездили в Грецию, завели кота.
Антонина Степановна звонила раз в неделю, приезжала раз в месяц — на пару часов, с пирогами и улыбкой. Общались мы ровно, без напряжения. Она больше не лезла с советами, не критиковала, не устраивала сцен. Просто была мамой Павла. И этого было достаточно.
Как-то вечером, когда мы с Павлом сидели на балконе, попивая вино и глядя на закат, он сказал:
— Спасибо.
— За что? — удивилась я.
— За то, что не бросила. За то, что дала мне шанс. За то, что уехала тогда в Милан.
— Почему за это?
Он повернулся ко мне.
— Потому что это был толчок. Я понял: либо я вырасту, либо потеряю тебя навсегда. И это меня напугало. Заставило двигаться. Лена, если бы ты не уехала — я бы так и остался маменькиным сынком. А ты дала мне время и пространство измениться.
Я взяла его за руку.
— Ты сам изменился. Я просто показала дверь. А войти в неё ты решил сам.
Он поцеловал меня, и в этом поцелуе была благодарность, любовь и что-то новое. То, чего не было раньше. Уважение. Равенство.
Спустя ещё полгода я узнала, что беременна. Павел плакал от счастья, кружил меня по комнате, целовал живот.
— У нас будет семья, — шептал он. — Настоящая. Наша.
Антонина Степановна, узнав новость, тоже прослезилась. Но не начала диктовать, как нам жить, что делать, как назвать ребёнка. Просто спросила:
— Чем могу помочь?
— Можете связать пинетки, — улыбнулась я. — Если хотите.
— С удовольствием, — она кивнула.
И связала. Крошечные, белые, с голубыми ленточками. Я смотрела на них и думала: да, люди правда могут меняться. Если захотят. Если поймут, что на кону — не гордость, а счастье близких.
Сейчас, спустя три года после той истории, я сижу на том же балконе. Рядом спит наш сын в коляске. Павел готовит ужин на кухне, напевая. Антонина Степановна приезжает завтра — с новыми пирогами и очередными связанными носочками.
Жизнь не идеальна. Бывают ссоры, усталость, недопонимания. Но мы научились разговаривать. Слушать друг друга. Уважать границы.
Я не жалею, что не осталась в Милане. Там была карьера, свобода, новые горизонты. Но здесь — семья. Та самая, за которую я боролась четыре года.
И знаете что? Она того стоила.
Потому что настоящая любовь — это не сказка, где всё легко и просто. Это работа. Каждый день. Над собой, над отношениями, над умением отпускать обиды и идти навстречу.
И если оба готовы работать — получается что-то прекрасное.
Получается семья.
– Я сказала, пропишешь мою дочь у себя! – кричала свекровь, а лишь улыбалась глядя на неё.