Я смотрела на своё отражение в ложке — перевёрнутое, искажённое, смешное. У меня больше не было правой груди, зато была пустая квартира и муж, который «устал от негатива». Я думала, это конец. Оказалось — только предисловие.
— Это нечестно, Оль, — сказал Кирилл, завязывая галстук. Узел выходил идеальным, как и всё в его жизни. — Ты же понимаешь, мне нужна энергия. Ресурс. А ты сейчас… ну, сама видишь. В минусе.
Я сидела на краю кровати, сжимая в руках папку с анализами. Бумага была тёплой и влажной от ладоней.
— У меня рак, Кир. Не депрессия. Не ПМС. Рак. Мне нужна помощь, а не коуч-сессия.
Он поморщился. Так морщатся, когда в дорогом ресторане приносят вино неправильной температуры.
— Я оплачу палату. Лучшую, в Герцена или на Каширке, где скажешь. Но сидеть там и держать тебя за руку… Я не могу. У меня тендер. Ты же знаешь, мы два года к нему шли.
— Мы? — переспросила я. — Это я рисовала проект ночами, пока ты налаживал связи в бане.
— Не начинай, — отрезал он. — Деньги на карту я кинул. Вернусь через неделю. Постарайся к этому времени… ну, прийти в себя.
Хлопнула дверь. Запах его парфюма — древесный, с ноткой цитруса — остался висеть в прихожей, как издевательство.
Я подошла к окну. Внизу, у подъезда, блестела наша «Ауди». Кирилл сел в машину, но не поехал сразу. К пассажирской двери подбежала девушка — легкая, в бежевом пальто, с копной рыжих волос. Она нырнула в салон, как рыбка в аквариум.
Я знала её. Катя. Наш новый дизайнер. «Свежая кровь», как говорил Кирилл.
У меня внутри что-то щелкнуло. Не сердце — там было пусто. Щелкнул замок.
Я взяла телефон и набрала номер клиники.
— Доктор, я согласна. Когда ближайшее окно? Завтра? Я буду.
В больнице пахло хлоркой и тушеной капустой — запах безысходности. Моя соседка по палате, грузная женщина лет шестидесяти с татуированными бровями, раскладывала на тумбочке пасьянс.
— Новенькая? — спросила она, не поднимая глаз. — Рак или так, по мелочи?
— Рак, — ответила я, разбирая сумку.
— Ну, добро пожаловать в клуб амазонок. Я — Тамара.
— Ольга.
Тамара смахнула карты в кучу.
— Муж проводил?
— Нет. У него тендер.
— Понятно, — хмыкнула она. — Тендер, шмендер… Мой тоже был «на совещании». А потом я узнала, что совещание зовут Людочкой и у неё третий размер.
— Мой не такой, — машинально возразила я, хотя перед глазами стояла рыжая Катя.
— Все они такие, деточка. Пока ты здоровая и красивая — ты жена. А как заболела — балласт. Сбрасывают на высоте.
Вечером я не могла уснуть. Смотрела в потолок, где мигала лампа дневного света.
В коридоре послышался шум. Кто-то ругался, гремели каталки.
В палату заглянул молодой врач. Усталый, с темными кругами под глазами.
— Москвина здесь?
— Я, — отозвалась я.
— Анализы пришли. Гемоглобин низкий. Завтра перед операцией перельем. Вы как, держитесь?
— А у меня есть выбор?
Он вдруг улыбнулся — просто, по-человечески.
— Выбор есть всегда. Можно лечь и помереть, а можно разозлиться. Злость — отличное топливо, Ольга Николаевна. Лучше, чем жалость.
Его звали Павел Сергеевич. Он был младше меня лет на пять, но смотрел так, будто знал обо мне всё.
— Злитесь, Оля, — шепнул он, поправляя капельницу. — Злитесь на болезнь, на мужа, на весь мир. Вам сейчас нужно выжить.
Операционная встретила холодом.
— Считайте до десяти, — сказал анестезиолог.
Раз. Два. Три…
Кирилл смеется, обнимая Катю за талию.
Четыре. Пять…
Мама плачет на кухне, узнав диагноз.
Шесть…
Павел Сергеевич держит меня за руку. Его пальцы теплые и сухие.
Сон был странный. Я стояла посреди нашего загородного дома, который мы строили пять лет. Но стен не было. Только каркас, сквозь который дул ветер. А посреди гостиной сидела огромная черная птица и клевала наш свадебный портрет.
— Кыш! — крикнула я.
Птица подняла голову. У неё было лицо Тамары.
— Не гони, — каркнула она. — Я не зло. Я — правда. Твой дом гнилой, Оля. Фундамент гнилой. Сноси всё к чертям.
Я проснулась от дикой жажды.
Грудь была стянута бинтами так, что трудно дышать. Но боли не было. Была пустота — справа, под ребрами. И странная легкость.
— Очнулась? — Тамара протянула мне стакан воды с трубочкой. — Пей. Ты теперь в нашем полку. Живая.
Я включила телефон. Десять пропущенных от мамы. И одно сообщение от Кирилла:
«Как всё прошло? Я выиграл тендер. Отмечаем. Напиши, когда сможешь».
Отмечаем.
Пока мне отрезали часть тела, он пил шампанское.
Я отложила телефон и посмотрела на Тамару.
— Расскажи мне про Людочку. Как ты узнала?
— А чего там узнавать? — она пожала плечами. — Документы проверить надо было. Я ж бухгалтер. Полезла в его бумаги, пока он в душе мылся. А там — дарственная на квартиру. На её имя.
— Дарственная? — меня словно током ударило.
Я вспомнила. Неделю назад Кирилл приносил какие-то бумаги. «Надо переоформить долю в фирме, Оль. Для безопасности, пока ты болеешь. Чтобы налоги оптимизировать». И я подписала. Не глядя. Я же ему верила.
Выписали меня через десять дней.
Кирилл не встретил. Прислал водителя с работы.
— Кирилл Викторович извинялся, срочная встреча с инвесторами, — буркнул водитель, грузя мою сумку.
— С инвесторами, — повторила я. — Ну конечно.
Дома было тихо и идеально чисто. Слишком чисто. Ни моих книг на тумбочке, ни любимого пледа на кресле.
Я прошла в кабинет. Сейф был открыт. Пусто.
Сердце заколотилось где-то в горле. Я включила компьютер. Пароль изменен.
— Вот же гад… — прошептала я.
Позвонила Павлу Сергеевичу. Почему ему? Сама не знаю.
— Доктор, это Ольга. Я дома.
— Поздравляю. Швы обрабатываете?
— Да. Павел Сергеевич… скажите, а если человек перенес сильный стресс, он может стать параноиком?
— В нашей стране это не паранойя, а здравый смысл, — усмехнулся он. — Что случилось?
— Кажется, меня ограбили. Законно.
Вечером приехал Кирилл. Пах алкоголем и чужими духами.
— О, ты уже здесь? — он разулся, едва не упав. — А мы тут… победу праздновали.
— Где мои документы на фирму, Кир?
Он замер. Улыбка сползла с лица, обнажив что-то хищное.
— Какие документы? Ты про ту доверенность? Оль, ну ты же инвалид теперь. Тебе о здоровье думать надо, а не о бизнесе. Я взял управление на себя.
— Инвалид?
— Ну а кто? — он развел руками. — Ты на себя в зеркало смотрела? Одногрудая. Кому ты такая нужна в дизайне? Эстетика — это не твоё теперь.
— Убирайся, — тихо сказала я.
— Что? Это мой дом. И фирма моя. Ты всё подписала. У тебя остались только анализы, дорогая.
Он не шутил. Генеральная доверенность, которую я подписала в бреду перед госпитализацией, развязывала ему руки. Он продал мою долю своему подставному лицу — той самой Кате.
Я осталась с пенсией по инвалидности и половиной квартиры, которую он грозился превратить в коммуналку.
Я сидела на кухне, глядя, как остывает чай. Хотелось умереть. Честно. Просто шагнуть с балкона.
Звонок в дверь.
На пороге стоял Павел Сергеевич. С тортом.
— Я мимо проезжал. Решил проверить пациентку. Вы трубку не берете.
Я расплакалась. Прямо там, в коридоре, уткнувшись ему в куртку.
— Он всё забрал… Всё…
Павел молча гладил меня по спине.
— Значит, так. Плакать отменяется. У меня брат — юрист. Злющий, как цепной пёс. Завтра поедем к нему.
Мы судились полгода.
Кирилл был уверен в своей безнаказанности. Он приводил Катю в нашу квартиру, они смеялись за стенкой. Я включала музыку в наушниках и рисовала.
Я начала рисовать назло. Новый проект. «Интерьеры для тех, кто начинает с нуля».
В какой-то момент мне стало всё равно. Пусть подавится деньгами. Главное — я жива.
А потом случилось то, чего никто не ждал.
Звонок раздался ночью.
— Ольга Николаевна? Это из первой градской. Ваш муж… Кирилл Соболев. ДТП.
— Что с ним?
— Тяжелый. Черепно-мозговая, перелом позвоночника. Пассажирка погибла на месте.
Я приехала в больницу. Не знаю зачем.
Кирилл лежал в реанимации, весь в трубках и бинтах. Красивого лица больше не было. Было месиво.
Врач вышел ко мне.
— Вы жена?
— Бывшая.
— Ему нужен уход. Длительный. Сиделка, реабилитация. Шансов встать мало, но они есть. Платить будет кому? Его счета арестованы, там какое-то следствие по махинациям.
Оказалось, Катя была не просто дизайнером. Она была наводчицей. Через неё отмывали деньги. И когда Кирилл переписал на неё фирму, он подписал себе приговор. Перед аварией они ехали не праздновать, они пытались скрыться с обналичкой.
Я стояла над ним. Он открыл один глаз — мутный, испуганный.
— Оля… — прохрипел он. — Не бросай…
Вспомнила его слова: «Кому ты нужна, инвалид?».
Теперь инвалидом был он. Настоящим. Лежачим. Без денег, без фирмы, без любовницы.
Я вышла в коридор. Там ждал Паша.
— Ну что? — спросил он.
— Ему нужна помощь.
— И ты, конечно, как святая, сейчас бросишься его выхаживать? — Паша нахмурился.
— Нет, — сказала я. — Я оплачу ему месяц сиделки. Из тех денег, что отсудил твой брат. А дальше — пусть звонит маме.
— Ты серьезно?
— Абсолютно. Я простила его, Паш. А простить — значит отпустить. Вот я и отпускаю.
Прошел год.
Я стояла в центре своей новой студии. Панорамные окна, запах кофе и свежей краски.
Мой проект «Вторая жизнь» выстрелил. Оказалось, что людей, которым нужно собрать себя из осколков, гораздо больше, чем тех, кому нужен «лакшери» ремонт.
— Ольга Николаевна, к вам заказчик! — крикнула администратор.
В дверях стоял мужчина. Высокий, седой, с тростью.
Я не сразу узнала Кирилла.
Он постарел лет на двадцать. Передвигался с трудом, подволакивая ногу.
— Привет, — сказал он, не глядя мне в глаза.
— Привет. Зачем пришел?
— Увидел твою рекламу. Красиво.
— Спасибо.
— Оль… я хотел сказать…
— Не надо, Кир.
— Я всё потерял. Вообще всё. Живу у матери в однушке.
— Мне жаль, — и мне правда было жаль. Но как жаль побитую собаку на улице. Не свою собаку.
В студию вошел Паша. В белом халате поверх свитера — опять с дежурства сбежал.
— Оля, мы опаздываем, у Тёмки утренник!
У нас не было общих детей, но мы взяли под опеку племянника Паши, когда его сестра погибла. Жизнь плетет странные узоры.
Паша подошел, по-хозяйски обнял меня за талию. Ту самую, где шрам. Он любил этот шрам. Говорил, что это знак качества. Знак того, что я выжила.
Он посмотрел на Кирилла. Спокойно, без злобы.
— Вам чем-то помочь?
Кирилл посмотрел на нас. На мою руку в руке Паши. На мои сияющие глаза.
— Нет, — тихо сказал он. — Я просто ошибся дверью.
Он развернулся и захромал к выходу. Стук его трости был единственным звуком в комнате.
— Кто это был? — спросил Паша.
— Прошлое, — ответила я, надевая пальто. — Пойдем. Нас ждет будущее.
Правильно ли поступила Ольга, отказавшись ухаживать за бывшим мужем, который стал инвалидом? Или долг совести выше обиды?
Девушка забыла про мой день рождения. На свой прислала список подарков